Цитаты из книги The Ten Teacups

Такие особы, как правило, убийств не совершают. Они стоят рядом и наблюдают, как убивает кто-то другой, и никогда потом не впадают в истерику. Я признаю, что алиби у неё надёжное, но мне оно не нравится. Слишком уж похоже на постановку.

... пока продолжался переполох, который устроила эта женщина, то ли по злобе, то ли чтобы выиграть время и что-то сочинить, она полулежала на сиденье машины, притворяясь, что плачет, а на самом деле смеялась, прикрывшись рукой.

Рон — достойный человек. Он бы мог отлично играть в крикет, если бы держал себя в хорошей форме. Я так прямо и заявил ему: нельзя глушить виски и рассчитывать на хороший глазомер. Это же и младенцу ясно.

Вэнс становился дьявольски раздражительным, когда заводился. Он называл это артистическим темпераментом или ещё какой-то белибердой. Я открою вам маленький секрет. Вэнс был хорошим человеком, и мужества у него было вдвое больше, чем у любого другого, но в глубине души он страшно боялся огнестрельного оружия. Он бы скорее умер, чем признал это, и с детских лет пытался победить свой страх. Возможно, схватив пистолет, он просто потерял голову...

Интересно, подумал Поллард, что история о десяти чайных чашках, на первый взгляд совершенно неправдоподобная, теперь не выглядела таковой ни в малейшей степени. Она не только укладывалась в его первоначальную гипотезу. Она её подтверждала.

Я считаю, всё на свете можно уладить, но мне никогда не доводилось дёргать за такое количество ниточек, чтобы получить от полиции хоть каплю информации. И заметьте, я —родственник погибшего.

Не хочется придираться по мелочам, но вы уверены, что всё это происходило на самом деле? А если это всего лишь её слова?

В конце концов, нам всем известно, что добродетель — лучшее украшение красавицы. Поэты практически единодушны на этот счёт, а некоторые шекспировские героини просто превращают её в культ. Да, миссис Дервент добродетельна. Не побоюсь заявить, что, при всей её любви к мужчинам, она одна из самых добродетельных женщин, которых я знал.

Я имею в виду силу слова. Слово может быть грозным оружием в руках любого человека, который желает спокойной жизни. Полагаю, не я первый сделал это открытие.

Это, конечно, хорошо — быть таинственной, тоскующей и одухотворённой, но, если всего этого немного чересчур, наблюдательный мужчина начинает подозревать притворство и жеманность, присущие тем леди, которые любят порассуждать о душе на светских приемах.

Но первое, на что падал взгляд, был круглый складной стол красного дерева, около пяти футов в диаметре, покрытый квадратной скатертью, отливающей тусклым золотом, с узором, напоминающим павлиньи перья.

Надвигалась буря. Свежий порыв ветра хлестнул его по лицу. До тротуара отсюда было не меньше сорока футов. Он осознал, как мало времени прошло с тех пор, как прозвучали выстрелы, когда увидел Мастерса в котелке, бегущего через дорогу к дому.

Мы принадлежим, — публично забила он однажды, дав острословам повод позубоскалить, — к племени авантюристов, такому же древнему, как и культ рыцарей. Мы звоним в чужие дома. Выходим на заброшенных полустанках. Проникаем в гаремы, прыгаем в бочках в Ниагарский водопад. Мы всегда разочаровываемся, но продолжаем верить, что впереди нас ждут захватывающие приключения и сказочные богатства.

Нет, эта история не имеет смысла, с какой стороны на неё ни посмотри, а ничего не выводит меня из себя так, как бессмысленные преступления.

Признаться, их предназначение для меня загадка. Могу предположить, что они были созданы для церемониального обряда какого-нибудь тайного общества, коих было достаточно в те времена в Венеции.

Но даже мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что эти чашки — нечто особенное. На каждой из них были нарисованы павлиньи перья, переплетённые друг с другом — оранжевые, жёлтые, голубые. Они казались мягкими и невесомыми и словно бы колыхались, когда на них останавливаешь взгляд. А ещё эти чашки выглядели очень старинными. Какой-то свет исходил от них, честное слово.

Впрочем, в мебели не было ничего особенного — если не считать большого круглого стола, стоящего в центре комнаты. Кто-то расставил на нём десять фарфоровых чашек с блюдцами. Никаких других чайных принадлежностей не было — только чашки, к тому же пустые. Эти чашки...

В среду, тридцать первого июля, ровно в пять часов пополудни, в доме номер четыре на Бервик-Террас будет накрыт чай на десять персон. Присутствие столичной полиции крайне желательно.

Знаете, почему она сделала это? Я нашла эти письма, без проблем. Да потому что несколько из них были от Вэнса! Разумеется, эта драная кошка понимала, что я прочитаю их все.