Цитаты из книги Попугай Флобера

Немцы забрали первого Флобера в 1941 году, вместе с оградами и дверными молотками. Возможно, его переплавили на кокарды.

“Я – как старый акведук. В русле моей мысли скопилось столько мусора, что она течет медленно и падает с кончика моего пера по капле.”

“Писатель-мясник, чувствительная скотина.”

“Белые одежды предполагают стерильность и чистоту суждений. Зачем они музейному смотрителю? Чтобы защитить от микробов детство Флобера?”

б) (1852) «Человечество совершенствует себя, а человек деградирует. Если все сводится к контрбалансу экономических интересов, то останется ли место такому понятию, как нравственность? Когда Природа настолько порабощена, что утратила свои естественные формы, что остается для пластических искусств? И так далее. А тем временем перспектива становится все более мрачной». в) (1870 год, канун франко-прусской войны). «Это будет возврат

«Не думай, что я принадлежу к вульгарной породе тех мужчин, которые испытывают отвращение после удовольствия, у которых любовь существует только в виде похоти. Нет, то, что поднимается во мне, не опадает так быстро. Если мох и покрывает здания моего сердца, стоит лишь им вознестись, то должно пройти много времени, прежде чем они превратятся в руины- если это вообще произойдёт».

Может быть, как Фредерику и Делорье, нам всем следовало бы предпочесть утешение несбывшегося:запланированный поход в бордель, удовольствие предвкушения и потом, годы спустя, не память о поступках, а память о прошлом предвкушении? Разве так не чище, не безболезненнее?

Irony/Ирония В современном употреблении — либо отметина дьявола, либо отдушина здравомыслия. Проза Флобера ставит вопрос: исключает ли ирония симпатию? В его «Лексиконе» нет статьи «Ironie». Возможно, в этом заключалась ирония.

Гюстав не доверял чувствам, боялся любви и возвысил свой невроз до творческого кредо.

Несомненно, монете всегда интересен её реверс.

Он всегда был таким. В Круассе он мечтал о горячем песке и мерцающем свете Нила, а на Ниле мечтал о сырых туманах и мерцающем свете Круассе. Он, конечно, вовсе не любил путешествия. Он любил идею путешествия, воспоминание о путешествии, но не само путешествие. Раз в жизни соглашусь с Дюканом, который говорил, что идеальный способ путешествовать для Гюстава — чтобы он лежал на диване, а мимо него проносили пейзаж.

...Писатель выбирает — насколько это ему доступно — степень того, что вы называете уклонением от жизни: несмотря на свою репутацию, Флобер занимал половинчатую позицию. ...Возможно, он лучше всего это сформулировал, когда сказал, что писатель должен забрести в жизнь, как в море, но только по пуп.

В одном из самых ранних своих писем, написанных в пятнадцать лет, он перечисляет прегрешения современной цивилизации: «Железные дороги, яды, клизмы, пирожные с кремом, монархия и гильотина». Проходит два года, и в эссе о Рабле список уже другой — весь, кроме первого пункта: «Железные дороги, фабрики, аптекари и математики».

Мистификация — это просто, но нет ничего труднее, чем достичь ясности. Легче не сочинять мелодию, чем сочинять. Не рифмовать легче, чем рифмовать. Я не имею в виду, что всё должно обладать той ясностью, какую встречаешь в инструкции на пакетике с семенами; я лишь хочу сказать, что мистификатору больше доверяешь, если видишь, что он намеренно избегает прозрачности. Пикассо веришь потому, что он мог бы рисовать, как Энгр.

Лексикон Флобера предлагает курс по изучению иронии: от статьи к статье можно наблюдать, как он кладёт её мазками разной толщины… В этом притягательность и опасность иронии: она позволяет писателю как бы отсутствовать в произведении и в то же время присутствовать в виде намёка. Можно и иметь пирог, и съесть его, беда лишь в том, что от этого толстеешь.

С точки зрения религии смерть разрушает тело и высвобождает дух; с точки зрения художника, смерть разрушает личность и высвобождает творчество.

Насколько я помню лекцию профессора Рикса, его аргументация заключалась в том, что чем ненадёжнее фактическая сторона литературы, тем труднее использовать такие художественные приёмы, как ирония и фантазия. Если вы не знаете, что на самом деле правда, вернее, что должно соответствовать действительности, то и ценность неправды — того, что не должно соответствовать действительности, — уменьшается.

В некотором смысле иронии там не было, пока он её не обнаружил.