Цитаты из книги Bovaryné

Ей хотелось ничего не слышать, ничего не видеть; она боялась нарушить цельность своего чувства, и тем не менее вопреки ей самой чувство ее под напором внешних впечатлений постепенно распылялось.

Он врывался к ней в душу, как вихрь врывается в глубокую теснину, и уносил ее на бескрайние просторы тоски.

Что когда-то пленяло его, то теперь отчасти пугало.

Все кругом казалось ей покрытым какой-то черной дымкой, колыхавшейся на поверхности вещей; и, тихо воя, словно зимний ветер в заброшенном замке, все глубже уходило в ее душу горе. Ее терзали и мечты о том, что уже не вернется, и усталость, охватывающая человека после каждого завершенного поступка, и наконец та боль, которую причиняет перерыв всякого привычного волнения, внезапное прекращение длительного трепета.

— Ты меня любишь? — Конечно люблю! — отвечал он. — Очень? — Ну ещё бы! — А других ты не любил? — Ты что же думаешь, до тебя я был девственником?

— Какое вам дело? — закричал Шарль. — Оставьте меня! Не вы ее любили!

Привыкнув к мирным картинам, она, по контрасту, тянулась к бурным явлениям. Море нравилось ей только в шторм, трава - только среди руин.

Он находился в таком состоянии, когда душа бессознательно раскрывается до самого дна — так в бурю океан взметает и прибрежные водоросли, и песок своих пучин

Мужчина, по крайней мере, свободен; он может испытать всё страсти, посетить все страны, превозмочь препятствия, изведать недоступные наслаждения. Женщина на каждом шагу встречает преграду.

Она любила его рабской любовью и этим только отталкивала его от себя. (с. 11)

Из всех злоключений, претерпеваемых любовью, самое расхолаживающее, самое убийственное – это денежная просьба.

Самонадеянность человека зависит от той среды, которая его окружает: на антресолях говорят иначе, нежели на пятом этаже, добродетель богатой женщины ограждена всеми ее кредитными билетами, подобно тому как ее корсет поддерживают косточки, вставленные в подкладку.

Унизительное сознание своей слабохарактерности вызывало в ней злобу, которую умеряло только сладострастие.

А кончалось дело тем, что она просила какого-нибудь сиропа для поправления здоровья и немножко больше любви.

Преклоняя колени на своей готической скамеечке для молитв, она обращала к господу те же томные слова, которые некогда шептала любовнику в самозабвении преступной страсти.

Одновременно она желала и умереть, и жить в Париже.

Если уж море, то чтобы непременно бурное, если трава, то чтобы непременно среди развалин.

В душе любого нотариуса покоятся останки поэта.