Смена

еще бы ей говно везде не мерещилось - вскакивать в такую рань.

список удалялся, а вместе с ним имена, лица и истории детей. они исчезали из моей памяти охотно.

Лето, конечно, совершенно особенное время года. Лета ждут, до него отсчитывают дни, их сравнивают между собой.

«Жизнь сейчас - езда на велосипеде по лесной тропинке: то ровно, то с ухабами, то ветка по роже хлестанет, то ягодку вкусную найдешь».

«Молодость не прощает скуки, но прощает дискомфорт».

«Покалывает что-то в груди. То ли материнский инстинкт, то ли невралгия. Таких чувств во мне больше никто не вызывает. И выражение «Дети

- цветы жизни» я считаю бессмысленной комбинацией слов. Цветы жизни, очевидно, не дети, а нормальные, обычные такие цветы - ромашки там, гладиолусы, лилии. Ну, или лизиантусы, у кого вкус повзыскательнее»

Пуховик был страшный, шумный, поглощающий собой половину коридора, но теплый и мягкий. Я смотрела на свое отражение в толщине синтепона и, едва отыскав себя в ткани, думала: вот он, Рубикон, точка невозврата, поделившая жизнь на до и после.

В этом и есть удивительная фишка детского мира, построенного на магических ритуалах и калейдоскопе закономерностей. Наступишь на трещинку — мама никогда не выздоровеет. Сможешь простоять на одной ноге 18 секунд — ребята перестанут задирать .Перепрыгнешь через четыре ступеньки сразу — училка не спросит. Это все она, тонкая связь с незримым миром, обусловленная страхом смерти, который, который как ни странно, дети чувствуют острее взрослых.

— И в кого только мозгами пошла...
— В папашу своего. От тебя красота только. И ширь.

Время тоже потечет иначе. Это летом минуты летят без оглядки на мировые часы. Иногда они без предупреждения увеличивают ход до скорости х100, та что и не понимаешь вовсе: это сейчас было или не было?

Я чувствовала себя лидером суфражисток, а еще — впервые в жизни — что живу не просто так, а по специально задуманной кем-то причине.

Кажется, такая сильная ненависть бывает лишь к самым любимым.

...три ящика надежд на лучшую версию себя, нереализованных мечтаний и проигнорированных вызовов судьбы оказались наконец там, где им и место, – на районной помойке.

Москва всегда казалась несбыточной, далекой. Будто мерцающий за вихрем снежной россыпи замок в стеклянном шаре.

Да, моментами Люся была восхитительной дурой. Но ее никак, никак нельзя было не любить.

С тех пор больших компаний я сторонилась. Они все при ближайшем рассмотрении казались мне больным созависимым сообществом с жесткой вертикальной иерархией, рождающей сплетни, конкуренцию, интриги и недосказанность.

Как уплывал вечер, а с ним – детство, юность, счастье.