A Widow for One Year

Рецепт популярного романа.
Ингредиент №1. Два стакана семейной драмы.
Своеобразные ощущения от прочтения. Прежде всего об экспериментаторских способностях автора. Придумал героев, добавил им затейливых сложностей, способных у впечатлительных натур выбить слезу. Что дальше? Создать полностью писательскую семью, где муж, жена, любовник и дочь - успешнейшие писатели и конечно же любители и мастера наблюдений за тонкостями человеческих натур. Реально и такое? Неважно, ведь есть ингредиент № 2, под ним не видно и не различимо будет.
Автор с интересом чокнутого профессора вводит героев в разные ситуации и также бездушно выводит из них, не проникаясь описываемыми вещами, а следуя задуманной логике. Да, герои поступают так, как от них ждешь, логично и правильно, как решение задачи, но насколько бесчувственно все это движется. Особенно ярко это видно на примере Рут и ее действий по построению очередного сюжета романа с обязательным "половым" и гендерным вопросом. Цифровые такие персонажи, нули-единицы с заданной логикой, не получается проникнуться их реальностью. Демиургом быть неплохо, но оживлять героев нужно.
Ингредиент № 2. Крепкий сексуальный соус, литров шесть.
Внутренний цензор закрывает глаза и вопиет воздевая руки к небу: зачем!?? пошто!?? для чего столько подробностей натуралистического толка, нарочито физиологически подробного как медицинская сводка? какой литературности это поддержка? какую цель преследовал автор? какими знаниями обогатится читатель наблюдая за фантазиями героя на волосатые подмышки или сиреневое белье? молчу уж про болезненные медицинские последствия шестидесяти раз за неполные 2 месяца или особенностями ввода в профессию в одном амстердамском квартале?
Уместность такого количества описаний должна быть оправдана, но к сожалению данное оправдание прошло мимо меня. Отец, который спит со всем что шевелится, а что не шевелится - расшевелит. Мать, которая лояльна к этому и лояльна ко многим другим вещам (малолетству любовника, аналогии с сыновьями, риском нанесения псих.травмы дочери). Дочь, носящая мешковатую одежду и интуитивно выбирающая плохих любовников. Любовник матери, с весьма размытыми моральным границами (или с непонятными мне). Любовники дочери. Подруга дочери, которая шевелится и для внимательных читателей рецензии уже понятно к чему это приводит. Сюжеты книг этой свернутой на определенных темах семейки. Не может все это быть последствиями одной аварии. Такой результат - долгий, комплексный и авария дала только толчок к глубокому и затянувшемуся кризису.
Вынужденный вуайеризм читателя, который насильно вносит в свой рассказ автор, сначала вызывает любопытство, которое по мере чтения перерастает в недоумение и раздражение. Где "роман о любви", заявленный аннотацией?
Ингредиент № 3. Пять ложек разновозрастных связей.
Женщина в глубоком кризисе, 39 лет. Мальчик на заре сексуальных открытий, 16 лет. Интересненькая клубничка, автор потирает ручки.
Женщина, прячущая себя в мужскую одежду, 36 лет. Мужчина на закате массовых сексуальных побед, 54 лет. Догонит ли?
Мужчина в период с 40 до 70 лет, чьим наркотиком становится связь с молоденькими мамочками и девицами. Чем старше он, тем больше и разительный эта разница возрастов.
Женщина с принципами мартовской кошки, 40 лет. Орда от 70 до 30 вокруг, по мере продвижения книги. Не надоест ли?
Женщина 70 лет, получающая удовлетворение только от авторства книг. Мужчина 48 лет, по сложившимся привычкам тянущийся к возрастным дамам. "Через все времена?"
Ингредиент №4. Маньяк, одна щепотка.
Дабы не затмевал прочие ингредиенты, на любителя нужно убийство. Ну и чтобы было поострее, маньяк убьет пострашнее, и героиня психологически подавлена подольше. Для чего он в сюжете? Не важно, надо же было чем-то разбавить ингредиент № 2. Следует ли описывать расследование? Или проще слить все в пару страниц, ведь это ингредиент не основной, а так, для затравочки.
Ингредиент № 5. Психология поведения, на кончике ножа
Смена декораций, введение нескольких героев, от чьего имени ведется повествование - попытка посмотреть на деяния и их последствия с разных сторон. Это хорошо, и хорошо удалось. Оценка героями себя и друг друга, оценка читателем и его выводы - прекрасный результат. Видны последствия критической ситуации для несовпадающих типажей одной распадающейся семьи. Видны инструменты, с помощью которых каждый из них борется и выживает. Видны и результаты, ведь инструментами тут выступают люди... Можно ли запретить любить своего ребенка? Можно ли ребенка счесть "таблеткой" от свалившихся бед? О чем должно думать писателю? Как любить возрастную женщину? Вдовство - навсегда ли? Можно ли пользоваться состоянием молодых мамочек и всегда ли отсутствие моральных принципов приводит к наслаждению? Долгострочна ли такая эйфория или проходит как опьянение? Нужно ли писателю описывать узнаваемых персонажей своей действительности? А соваться в каждую ... мм.. местность, которую он может описать в книге? Как обращаться с поклонниками таланта? А с плохим любовником? На мой взгляд, этот ингредиент наиболее достойно представляет данное блюдо. Остальные только портят впечатление.
Все смешать и не взбалтывать. Украсить веточкой яркой обложки и зонтиком кричащей рекламы. Подавать горячим.
И для тех, кто в теме: ничего не шмякнулось на пол по результатам прочтения, а жаль, ожидалось чего-то более глубокого и впечатляющего. А оказалась в роли подглядывающего за довольно неприглядными вещами, объяснимыми конечно, но не воодушевляющими на дальнейший диалог с автором.

В первый раз читать Ирвинга было прикольно: нелепое развитие сюжета с уклоном в гротескность, куча секса, но встречались и интересные мысли. В «Мужчинах её жизни» последнего нет, а остальное уже не удивляет. При этом герои также не развиваются (и в целом хуже прописаны), а сюжет вырисовывается простоватым со знакомыми мотивами. В общем, мозгу даже зацепиться не за что: кроме порнушки и любовных треугольников ничего и нет – кажется, что Ирвинг со времён «Гарпа» так и топчется на одном месте.

Честно говоря, никакого эмоционального отклика роман у меня не вызвал. А не слушай я аудиоверсию, осталась бы с горьким ощущением потерянного времени.

По сюжету, мать 4-летней Рут уходит из семьи, так как не может пережить смерть двух сыновей и боится полюбить дочь. Девочка остаётся с отцом. Её судьбе и посвящена книга. А начинается она, к слову, со сцены, в которой Рут наблюдает за тем, как её 39-летняя мать занимается сексом с 16-летним любовником, который в будущем влюбится в Рут, ну или будет думать так – неважно. Короче, Ирвинг узнаётся с первых строк.

Поэтому потом они переезжают трахаться в собачью будку. Когда рассказала об этом своей собаке, она две недели рыдала и клянчила себе такие же роскошные хоромы – вредная книжка. Однозначно.

Мне интересно насколько автобиографичны романы Джона Ирвинга? Скольким близким людям он доставил немало неприятных минут своими писательскими откровениями выпуская скелеты из шкафов? Ведь это неизбежно - окружающие будут находить черты себя и своих общих знакомых в героях романов писателя. А учитывая, что все персонажи Ирвинга в той или иной мере эксцентричны и то, что они из книги в книгу помещены в похожие условия или с ними происходят похожие вещи не может не бросаться в глаза.

Собственно, какое мне до этого дело? Ирвинг сам озвучил в этой книге как реагируют близкие на подобное, какие письма шлют поклонники и критики. Ибо в этой книге практически все герои так или иначе имеют отношение к литературе. Если бы я собралась писать письмо Джону Ирвингу, то я обязательно задала бы ему вопрос - где, в каких местах он находит прототипов для своих книг. Кто делится с ним всеми этими бредовыми привычками, поступками, мыслями, которые потом воплощаются на страницах его книг?

Но, давайте вернемся к роману. Как пишет сам Ирвинг, этот его роман - о любви. О любви такой долгой, занимающей так много читательского времени, что кажется как будто ты сам живешь в этом романе, как будто рядом с тобой происходят все эти вещи, как будто твоя судьба как-то связана с судьбами персонажей романа.

Не хочу раскрывать сюжет, приведу только лишь комментарии некоторых газет и издательств о книге и ее авторе:
«Ирвинг - один из немногих романистов, которые могут написать роман о горе и наполнить его грубым юмором, пропитанным иронией». - USA Today
«Мощная история, которую можно добавить к и без того необычайному произведению великого американского писателя», - Richmond Times-Dispatch.
«Чарующе уравновешивает навязчивый рывок горя с соблазном вечной любви. Богатый рассказ Ирвинга и его чувство игры приводят к восхитительному сговору между автором и читателем». - Raleigh News & Observer.
«Чудесно. Ирвинг рассказывает эту историю с таким восторгом, что читателю трудно не заразиться такой же радостью во время чтения». - The Dallas Morning News.
«Полный юмора, горя и страсти». - Newsday. И т.д. и т.п.

Отличительной особенностью произведений Джона Ирвинга является органичное соединение в них трагического и комического. Не стал исключением и этот роман. Кстати, в этом романе сам Ирвинг заметил, что писатель или может писать в юмористическом ключе, или нет, причем, научиться этому приему невозможно, это врожденное. Очевидно, что Ирвинг родился с таким даром и на радость читателя в каждой книге создает свой абсурдный и иррациональный мир, в котором действуют его персонажи. Полагаю, именно эта специфическая особенность - уметь сочетать трагическое и комическое - и обеспечивает большую популярность его книг.

Во всех романах Джона Ирвинга есть только одно неприятное "но": когда-то они должны закончиться. Лично мне всегда трудно расставаться с его героями, не стала исключением и эта книга.
Прочитано в рамках игр "Пятилетку - в три тома!" и KillWish.

В самом начале книги мы знакомимся с маленькой Рут Коул - дочерью писателей и будущей писательницей. Можно смело сказать, что у неё несчастливая семья. Два старших брата погибли, а рождение третьего ребенка не смогло удержать родителей вместе. Ну а дальше связанно охарактеризовать сюжет книги без раскрытия подробностей у меня как-то не получается. Три временных линии, четыре главных персонажа, все писатели, их жизнь, проблемы и куча секса. Видела в нескольких рецензиях такие характеристики книги, как многослойная и разноплановая, это собственно и имело для меня значение, когда я добавляла её в виш-лист. И я даже соглашусь с этим мнением, автор поднял и описал множество тем и проблем, да так хорошо, подробно. Если бы не две оговорки. Лично для меня это оказалось обо всём и в то же время ни о чём. Плюс всё повествование было с налётом какого-то извращения, о котором мне не хотелось читать даже несмотря на красивый слог автора. Это наверное и оказалось решающим фактором в том, что книга мне не понравилась. Уж слишком она оказалась для меня специфичной.

Длина высказывания о прочитанном обычно обратно пропорциональна объемистости произведения и степени моего личного восхищения автором. В принципе, я могла бы ограничиться цитатой, вынесенной в эпиграф, и убаюкивать все остальные эмоции себе под нос. Но ночь здесь так длинна..

Будем считать, что вела я себя прилично: не обижала маленьких, не била собак по голове, не плодила сущности без необходимости, не родилась красивой, не выходила из комнаты, не совершала ошибок, не покладая рук, отделяла зёрна от плевел, не с глаголами писала раздельно. Из положительного - посадила сорок розовых кустов. И заработала-таки себе абсолютное моральное право почитать, наконец, Ирвинга - единственного из ныне здравствующих писателей, кого я называю трепетным словом "любимый". Я очень редко читаю его книги из соображений - а вдруг закончатся. Экономлю. И да, выдаю их себе за хорошее поведение, представление о котором, согласна, довольно произвольное.
И уж теперь-то, когда я дорвалась и снова получила залп со стопроцентным попаданием в эпицентр, я ни за что не стану пересказывать сюжет, анализировать поступки персонажей и находить место в литературе. И никого другого с подобными затеями в свою голову не допущу.

Пусть говорят, что подобные пристрастия делают законченным образ вздорно-замысловатой феминистки с тремя котами и гостевым браком в анамнезе. Пусть ворчат: мол, и том гиппопотамистый, и перевод нерелевантный, и стиль, неизменный, как погода в Сахаре, и фирменные странности таскает за собой Джон из книги в книгу и героев клонирует. Пусть ханжествуют про обилие гениталий и канючат, что устали вычислять уровень автобиографичности. Пусть умиляются подробной проработке и законченности всех, даже третьестепенных, линий повествования. Пусть обзывают американским Диккенсом и титулованным графоманом. Я не слышу - я в домике. Ирвинг - мой белый кролик и мой будущий внук. Для меня написать что-либо конкретное и осмысленное - почти оскорбительно, как отрецензировать занимающийся рассвет или собственное всклокоченное отражение в зеркале.

Но, дабы соблюсти хоть некое подобие формата, вот: книга об обретении голоса, в ней есть мертвые дети и плохие любовники, Лонг-Айленд и Амстердам, проститутки, садовники и много писателей, чернила из каракатицы и тот, кто живет за дверью в полу.
Здесь играют в сквош (никакой борьбы). И вам это читать не надо - самой мало.

Что же я натворила?! Всего четыре осталось...

Давно советовали прочитать этого автора, но, возможно, я начал не с того произведения.
Книга вроде бы и интересная, но совсем не держит и не затягивает. Можно бросить почти на любом моменте и ощущение, то ты ничего не теряешь, если не узнаешь, то там с ними будет дальше. Кроме того, автор, на мой взгляд сильно много уделяет внимания тому, какое на ком белье или его нет, где просматриваются соски, как подпрыгивают груди. Мне кажется, остальному внешнему виду героев и обстановке комнат не уделяется и 10% от этого.

Почти все герои книги писатели, да еще и успешные и постоянно в этих книгах описывают события своей жизни, которые мы часто уже в книге встречали. Видимо это такой способ поднять количество знаков в книге, один два раза такой приём был бы интересен, а так внимание рассеивается.  На мой взгляд, книгу можно было бы сократить на треть, а то и больше. Выкинув часть постельных сцен, непонятных сюжетных отклонений и описания цвета трусов. При этом, некоторые события, которые бы должны были вызвать бурю эмоций у персонажей и читателей описаны как-то скомкано, как будто написали, смяли бумагу и мы по обрывкам догадываемся о чем персонажи думают.

Ну и издатели наши попортили книгу и названием и неточностями перевода, как персонажи могли предаваться любви в собачьей будке, я до сих пор не представляю.

UPD. Посмотрел фильм по книге, он заканчивается на моменте ухода Марион и выглядит вполне логичным и динамичным.

1958 год. Сагапонак. Эта деревня в городе Саутгемптон в графстве Саффолк, штат Нью-Йорк, находится в восточной части Лонг-Айленда и сочетает в себе спокойную уединенность побережья и роскошь близости к Манхеттену. Место действия романа Джона Ирвинга «Мужчины не ее жизни» транслирует две простые и древние, как бразильские мыльные оперы, истины: богатые тоже плачут, а самые резвые скелеты прячутся в ленивых пригородах. Тед и Марион Коул потеряли в автокатастрофе двоих сыновей и семейное счастье. В попытке склеить остатки семейной лодки они заводят еще одну дочь, Рут. Попытка оказывается безуспешной, дело двигается к разводу. Тед много пьет, проводит через свой кабинет бесконечную череду любовниц и пишет страшные детские книжки. Марион превращает дом в музей памяти усопших и дистанцируется от живой дочери, а в один прекрасный момент и вовсе исчезает, напоследок прокрутив роман с шестнадцатилетним помощником мужа, Эдди О’Харой. В фокусе внимания центрального звена трехчастной повествовательной структуры находится повзрослевшая дочь Коулов и их возмужавший (на самом деле, не очень) секретарь. Рут, выросшая среди фотографий мертвых братьев и травмированная предательством матери, испытывает страх перед браком и рождением детей. В созвучии с одной из историй отца она боится «открыть дверь в полу» и привести нового человека в мир, полный страданий. Эдди отравлен анормальностью первого сексуального опыта, он увлекается исключительно женщинами значительно старше и испытывает болезненную преданность совратившей его Марион, которой к концу книги будет хорошо за семьдесят.

Джон Ирвинг – приверженец стилистической простоты в рамках классического реалистического романа. Ему чуждо любое переусложнение текста. События развиваются последовательно и, несмотря на внушительно количество героев и сюжетных ответвлений, заплутать в такой прозе невозможно. В эпоху постпостмодернизма, интер- и метатекстов, бесконечной игры в бисер с эстетствующими снобами странно видеть подобную ясность высказывания. Еще более странно то, что Ирвингу удается удерживать внимание, не прибегая к расстановке хитроумных ловушек. Повествование сохраняет динамику за счет постоянной смены ракурса: жизненные главы персонажей нарезаны достаточно мелко, чтобы не надоедать, но при этом они достаточно содержательны, чтобы интерпретировать поступки героев как с позиции внутренних переживаний, так и с учетом впечатления, производимого на окружающих. А в тот момент, когда сюжету, вроде бы, только и остается, что чинно проследовать к финалу, он делает неожиданное сальто и бодро меняет локации, перемещаясь из деловитого Нью-Йорка в более раскрепощенный Амстердам. С точки зрения необходимости, это как поехать в незапланированный отпуск на последние деньги. Вполне можно было обойтись, но зато сколько впечатлений. Тут и молодые любовники, и многонациональные шлюхи и все такое, выписанные с той же психологической точностью, что и более важные персонажи, и трансгендеры с каменными мячиками неестественных грудей, и даже убийство, совершенное человекокротом, который, плотоядно щурясь, будто выполз из детской страшилки Теда Коула. Кстати, об убийстве. Ирвинг настолько самоуверен, что выбрасывает этот – как правило, сюжетообразующий – элемент на обочину повествования, хотя, надо отдать должное его дотошности, не оставляет его без логического завершения. Он вообще ничего не оставляет без логического завершения, заканчивая даже линию розового кашемирового джемпера и находя ему в пару такой же, но оранжевый. Именно стремление проследить судьбу любой незначительной вещи придает роману ту достоверность, которую автор то и дело испытывает на прочность.

Только задумайтесь: все главные герои – писатели. С точки зрения близости писательскому мастерству вообще можно определять важность персонажа. Вот Тед, он пишет страшные сказки. Вот Рут, она пишет романы о плохих любовниках и разладившейся женской дружбе. Вот Марион, она пишет детективы про одинокую женщину-полицейского, зацикленную на поиске двоих пропавших мальчишек. Вот Алан, благодаря ему Рут решится на серьезные отношения, и он редактор. Вот Ханна, лучшая подруга Рут, и она журналистка. Вот Харри, амстердамский коп, и по тому, как много он читает, вы легко догадаетесь, что его роль здесь не последняя. Наполняя роман людьми своей профессии, Ирвинг не только расшатывает шаблоны реализма, но и проводит важное для себя исследование природы писательства. Он задается вопросом, что первостепенно: обширный личный опыт или богатая фантазия. Истина, разумеется находится посередине. Авторы, способные исключительно описывать собственные переживания – такие, как Эдди – остаются посредственностями, быстро теряющими интерес публики. Но любой романист, способный к выдумке, незаметно для себя привносит в книгу часть собственных переживаний. Детективы Марион безысходны, как ее мироощущение, истории Теда рождаются из неконтролируемого страха за детей, Рут описывает трудные отношения с Ханной и пытается вытеснить переживания, связанные с отсутствием матери. Кроме того, хороший автор должен быть эмпатом: когда Рут, подвергшаяся упрекам в непонимании своих персонажей и буквальному преследованию озлобленной вдовы, понимает, что смогла угадать непережитые эмоции, она испытывает облегчение.

Ирвинг объемно обыгрывает включение в придуманные истории биографических моментов. Признавая их неизбежное проникновение в текст, он высмеивает маниакальный поиск намеков на авторский опыт со стороны журналистов и критиков, выбирая для этого самые пикантные способы. По слухам, выуженным Александрой Борисенко из американской прессы, мать Ирвинга как-то возмутилась наличию в романе сына искусственного члена, воскликнув: «О Боже! Опять?!» И сын пытался себя оправдать тем, что это совсем другой член. То же происходит с Рут, которая прямо на пресс-конференции объясняет, что фаллоимитатор фаллоимитатору рознь. Примерно так же, рекурсивно вводя в сюжет романа, написанного героиней этого романа, тему абортов, писатель расправляется с претензиями критики к «Правилам виноделов». На деле же все достаточно просто. Как настаивал старик Барт, автор мертв, и не нужно поддерживать тиранию толкования, пытаясь спаять его личность с текстом. Текст рождается бесконечное количество раз, с каждой новой интерпретацией каждого нового читателя. Одним словом, это всегда совершенно новый член.

Судя по количеству упоминаний фаллосов в предыдущем абзаце и производных от письма в предыдущем, приоткрылась дверь в полу, ведущая в мое собственное подсознание. Смею надеяться, моя симпатия к «Мужчинам не ее жизни» вызвана именно тем, что в основном меня заботит творчество и секс, а никак не половые перверсии и детские травмы, которые занимают в романе значительное место. Это нисколько не шокирует, но густота разного рода отклонений смущает не меньше, чем количество писателей не квадратный метр текста. Степень токсичности разлагающихся семейных отношений настолько высока, что ее можно использовать как химическое оружие, а по изощренности, с которой родители калечат психику детей, с Ирвингом сравнится разве что Франзен. Боюсь, если писатель не курит, это верный признак того, что по фиксации на сексуальности он обогнал даже Фрейда, для которого сигара хотя бы иногда была всего лишь сигарой. В «Мужчинах…» психическое состояние героев определяется ровно по тому, насколько нормальная у них интимная жизнь. Тед испытывает больше удовольствия от процесса соблазнения, чем от полового акта – так же он пишет книги, бесконечно перерисовывая иллюстрации, чтобы создать десяток страниц текста. Ханна стала «находить себе развлечения» по полной программе» в ответ на книжный эскапизм матери, которой дочка мешала читать в свое удовольствие. Эдди попался на крючок взрослой женщины, потому что вырос в затхлой атмосфере школы для мальчиков, где единственным объектом вожделения были прыгучие груди и волосатые подмышки преподавательской жены. Рут боится близости, поэтому находит исключительно плохих любовников, а рискуя заполучить нормального, всячески избегает секса. Марион разделяют с Эдди двадцать лет, и при этом он похож на ее мертвого сына - женщина явно пытается заместить погибших детей.

И все же, несмотря все мучения героев, «Мужчины…» поразительно оптимистичны, а Ирвинг, несмотря на плотное увлечение физиологизмом, по-старомодному сентиментален. Именно за эту черту его часто сравнивают с Диккенсом, и именно она всегда вызывала массу упреков – столько, что пришлось даже написать статью в защиту. Да, охватывающий почти сорок лет жизни роман не может обойтись без потерь, но уверенность автора в существовании хэппи-эндов приятно обнадеживает. В этом смысле ему гораздо больше подходит оригинальное название – «A Widow for One Year», «Вдова на год». Здесь тоже скрыта сюжетная рифма. Одной из героинь Рут была вдова, за что на нее разозлилась реальная читательница: «Вы пишете о том, когда вдова может позволить себе вернуться в свет, но такого понятия, как вдова на год, не существует. Я буду вдовой всю оставшуюся жизнь». Жизнь и опровергает это пафосное заявление. Вот так просто: печаль никогда не длится вечно, завтра будет новый день, и в этом новом дне обязательно будет хороший любовник. Но это уже совсем другой член другая история.

Я читатель очень примитивный. Не умею анализировать. Понимаю только - нравиться или не нравиться.
Вся история мне показалась такой психологически не оправданной. Застали тебя за мастурбацией - так надо сгореть со стыда и исчезнуть. Видишь как на твоих глазах убивают человека - попытаться спасти его. Много ли надо было этому кроту-лёгочнику? Пинка или крика хватило бы. И как после такого жить? Выходить замуж как ни в чем ни бывало и так далее.?
Эд после такого бурного начала своей сексуальной жизни не должен был стать таким. Любить одну всю жизнь и придерживаться возрастных рамок - это я согласна, но с очень многими и без особого разбора, а так как описал автор -неправдоподобно.
Папаша Тэд - это же просто подонок какой-то в своих интригах с женщинами. Поразило, что он ходит голый при дочери и его друзья тоже. И это в Америке, где всем известно, что......, ну, в общем все всё знают. Такой мерзавец и вдруг покончил самоубийством? Писатель и самоубился без прощальной записки?
Мэрион. Понимаю ее. Но не 37 же лет пропадать. Через 37 лет , наверное все равно станет и себя то забудешь.
Всё мне показалось каким-то нарочитым и высосаным из пальца. Может я не поняла юмора где то. Не понравилось.
Но я - обычный обыватель и, повторюсь, вкус у меня примитивный.