Szellem a házban

— Но теперь все в прошлом, — продолжала мисс Эйвери. — Наступают лучшие времена, хотя вы заставили меня долго ждать. Всего несколько недель, и вечером сквозь живую изгородь я увижу свет. Вы уже заказали уголь?

— Мы не собираемся переезжать, — твердо сказала Маргарет. Она слишком уважала мисс Эйвери, чтобы ей поддакивать. — Нет. Не переезжаем. И никогда не переедем. Все это было ошибкой. Мебель нужно снова запаковать, и, простите, но я кое-что еще должна сделать, поэтому прошу вас отдать мне ключи.

Что касается театров и дискуссионных обществ, то они привлекали ее все меньше и меньше. Она стала «пропускать» новые течения и проводила свободное время, перечитывая старые книги или размышляя, что вызывало озабоченность ее друзей из Челси. Они приписывали эти перемены замужеству, и, пожалуй, некий глубоко запрятанный инстинкт действительно подсказывал ей не отдаляться от мужа, если в этом нет особой необходимости. Однако главная причина крылась гораздо глубже: Маргарет вышла из того возраста, когда требуются стимулирующие средства, и переходила от слов к вещам. Конечно, ей было жаль не поспевать за творчеством Ведекинда или Джона, но после тридцати неизбежно закрываются какие-то двери, если ваше сознание само готово стать творческой силой.

— Не будем так не будем, милый. Это не должно нас беспокоить. Я знаю, что говорю: мое отношение к тебе не изменится.

— Не изменится? — переспросил он. — Не изменится, когда ты узнала, что я не тот, каким ты меня считала? — Такую мисс Шлегель он не желал даже слушать. Он предпочел бы, чтобы она лежала, распростертая, сраженная ударом, у себя на постели или, наоборот, бушевала от гнева. Поднявшаяся волна его греха разбилась об ощущение, что Маргарет вовсе лишена женственности. Ее глаза смотрели слишком пристально, эти глаза прочли книги, которые предназначались только мужчинам.

Пусть Генри ведет себя так, как считает нужным, потому что она любит его и когда-нибудь ее любовь сделает его лучше.
В основе поступков Маргарет во время этого кризиса лежала жалость. Жалость, если здесь допустимы обобщения, составляет основу женской природы. Если мы нравимся мужчинам, то лишь благодаря нашим лучшим качествам, и каким бы душевным ни было их чувство к нам, мы боимся оказаться его недостойными — в этом случае нас потихоньку перестанут замечать. Но женщин наше падение, напротив, побуждает к действию. Оно глубоко затрагивает их естество — к счастью или несчастью.
Все дело было в этом. Генри должен быть прощен, и любовь Маргарет сделает его лучше. Остальное не имеет значения.

Конечно, Онитон надо будет переварить. Не так-то легко сохранить себя как личность и одновременно приспособиться к жизни в этом имении. Она должна сохранить себя и ради Генри, и ради себя самой, поскольку жена, во всем потакающая мужу, принижает супруга; а приспособиться она должна по причине взаимной честности, поскольку нечестно выходить замуж за человека и тут же создавать ему неудобства. Единственным ее союзником была власть Дома. Утрата жилища на Уикем-плейс научила Маргарет большему, чем владение им. Потом этот урок повторил Говардс-Энд. И теперь Маргарет была готова сотворить новую святыню среди этих холмов.

Бросив взгляд на часы, он заговорил об одном неприятном повороте дороги у церковных ворот, через которые обычно проносят гроб с усопшим. Маргарет слушала с интересом. Своей внешней оболочкой она всегда уважительно реагировала на внешнюю сторону его бытия, хотя глубоко внутри все ее естество рвалось сделать что-то, чтобы помочь ему измениться. Она отказалась от любого продуманного плана действий. Лучше любви ничего не бывает, и чем больше она позволяла себе любить Генри, тем больше у того было шансов навести порядок в своей душе. В такой момент, как этот, когда они сидели в прекрасную погоду перед аллеями своего будущего дома, ей было так хорошо, что это блаженство непременно должно было передаться и ему. Каждый его взгляд, каждое движение его верхней губы, скрытой под щеточкой усов, когда она отрывалась от нижней, гладко выбритой, должны были предвосхищать нежность, которая одним ударом убьет в нем и монаха, и зверя. Сотню раз разочаровавшись, Маргарет не переставала надеяться. Она любила его с такой очевидностью, что ничуть не боялась застлавшего его душу тумана. Излагал ли он какие-нибудь банальности, как сегодня, или бросался на нее в сумерках с поцелуями, она могла простить его, простить и откликнуться.

Потом возникла проблема с трамплином, и вскоре три человека уже бегали по лугу туда-сюда, выполняя противоречивые приказы, обвиняя друг друга и принося извинения. Если Маргарет хотела выпрыгнуть из машины, она выпрыгивала; если Тибби полагал, что гребля полезна для его лодыжек, он занимался греблей; если клерк хотел испытать приключение, он отправлялся в пешую прогулку в темноте. Но этих двух атлетов, как видно, парализовало. Они не могли купаться без соответствующих приспособлений, хотя их манило утреннее солнце и остатки тумана рассеивались над покрытым рябью потоком. Понимают ли они, в конце концов, что такое жизнь человеческого тела? И не могут ли те, кого они презрительно называют тряпками, побить их на их же поле?

Маргарет любила Генри, но его близкие… она не знала, понравятся ли они ей. Он не владел даром окружать себя приятными знакомыми — будучи человеком с недюжинными способностями и добродетелями, он совершенно не умел выбирать друзей. В этом деле у него не было никакого основополагающего принципа, кроме разве что отдавать предпочтение посредственностям. Его нисколько не смущало, что он столь легкомысленно решает такую важную жизненную проблему, и поэтому если инвестиции он делал удачно, то с друзьями все получалось наоборот. Генри говорил ей: «О, такой-то и такой-то — замечательный человек, просто великолепный», — а потом, при встрече, Маргарет обнаруживала, что его знакомец или грубиян, или зануда. Она поняла бы, если бы Генри испытывал к нему симпатию, потому что симпатия все объяснила бы. Но Генри, похоже, вообще не испытывал никаких чувств. «Просто великолепный» человек мог в любой момент оказаться «парнем, в котором никогда не было проку, а уж тем более теперь», и от него с радостью отделывались.

Он просто не замечал некоторых вещей, и больше тут нечего было сказать. Он никогда не замечал, что Хелен и Фрида не ладят между собой, что Тибби совсем не интересуется плантациями смородины; он никогда не замечал вспышек света и опустившейся тени, которые существуют даже в самой унылой беседе; указателей, мильных столбов, столкновений и безграничных пейзажей. Однажды — в другой раз — Маргарет попеняла ему на это. Удивившись, он ответил со смехом: «Мой девиз — сосредоточенность. Я не намерен растрачивать по мелочам свою силу на такого рода вещи». «Но ты вовсе не растрачиваешь свою силу по мелочам, — возразила она. — Ты увеличиваешь пространство, в котором можешь быть сильным».

— Разве я не могу сама о себе позаботиться? Я бы очень хотела…

— Пойдем, Маргарет. И хватит об этом.

Более молодая женщина могла бы обидеться на его командирский тон, но Маргарет слишком твердо стояла на земле, чтобы возражать. По-своему она тоже была командиршей. Если он был крепостью, то она горной вершиной, пройти по которой мог любой, но которая за ночь вновь покрывалась девственно-белым снегом. Пренебрегавшая героическим антуражем, который был подсказан ее манерами, словоохотливая, склонная к отступлениям, навязчивая, она ввела в заблуждение своего любимого, как вводила в заблуждение тетушку Маргарет. Он ошибочно принял богатство ее внутреннего мира за слабость. Он полагал, что она «довольно умна», но не более, не понимая, что она смогла проникнуть в глубины его души и одобрила то, что там увидела.

Оглядываясь на прошедшие полгода, Маргарет осознавала хаотическую природу нашей обычной жизни и ее отличие от той упорядоченной последовательности, которую сочиняют историки. Реальная жизнь полна ложных подсказок и указаний, которые ни к чему не ведут. Бесконечными усилиями и переживаниями мы подталкиваем себя к решающему моменту, который так и не наступает. Самая успешная карьера демонстрирует столько потраченных сил, что ими можно было бы сдвинуть горы, а самая неудачная бывает не у того, кто в нужный момент оказался неготовым, а у того, кто подготовился, но никому не понадобился. О трагедиях такого рода наша национальная мораль, как и положено, молчит. Предполагается, что готовность к борьбе с опасностями сама по себе благо и что люди, как и нации, делаются лучше, если идут по жизни во всеоружии. Трагедия такой готовности почти не исследовалась, разве только греками. Жизнь и вправду опасна, но не так, как нас хочет в этом уверить наша мораль. Жизнь и впрямь неуправляема, но сущность ее не в борьбе. Она неуправляема, потому что представляет собою роман и сущность ее — романтическая красота. И Маргарет надеялась, что в будущем станет не более, а менее осторожной, чем в прошлом.

Это были люди «не ее круга», которые часто проявляли подозрительность и глупость; и там, где они ей уступали, Маргарет ощущала свое превосходство. Но споры с ними придавали ей силы и она испытывала интерес, близкий к симпатии, даже по отношению к Чарльзу. Ей хотелось защитить их, и она часто чувствовала, что и они могут защитить ее, превосходя там, где уступала им она. Умея огибать скалы эмоций, они прекрасно знали, что делать, за кем послать; их руки держали штурвал; они обладали упорством и упрямством, а упорство Маргарет ценила высоко.