Цитаты из книги Зима, когда я вырос

В тот вечер, когда мамы не было дома, потому что она умерла в больнице, комнаты тоже казались мне по-идиотски малюсенькими.

-Лето - никчемное время года, да?

Я слушаю тишину среди шума, Томас

Я смотрю на солнце. А может, Зван сейчас тоже смотрит на солнце у себя в Бруклине и думает: а может, Томас сейчас тоже смотрит на солнце…

Мы оба думали о светлой комнате на Ден Тексстрат, о празднике в этой комнате, о смеющихся веселых людях, которых нет в живых. Звану больше уже ничего не нужно было рассказывать. И мне тоже. Мы могли разговаривать о чем угодно, если бы захотели. Но нужды в этом не было.

Я пошел дальше, он пошел дальше. Я пошел домой, он — в сторону Амстердам-Зёйд. Я обернулся и посмотрел ему вслед. Пит Зван шел по улице такой одинокий. Он тоже обернулся и увидел, что я иду по улице такой одинокий

Говорят, человек всегда становится не тем, кем хотел.

Бет снимает очки и кивает. --У тебя добрые глаза, -- говорю я. Она опять надевает очки. --Когда я поеду в Америку, я возьму тебя с собой. Я смеюсь про себя. Обещание, данное в залитом солнцем парке, можно смело забыть.

Ничто на свете не остаётся постоянным.

С. 278: «Ты уж или плачь, или мажь варенье, думал я, одно из двух».

Я все время смотрел на нее. Она мне так нравилась в этом пиджаке, что у меня дрожали колени. Музыка подстегивала нас. Это были такие звуки, под которые могли бы танцевать великаны в темном лесу.

— Что было вче­ра — ни­че­го не пой­мешь, что бу­дет зав­тра — тоже ни­че­го не пой­мешь. Но се­го­дня — са­мое ни­че­го-не-пой­мешь.

— Да уж, се­го­дня са­мое-пре­са­мое ни­че­го-не-пой­мешь, — го­во­рит Бет.

Ни один че­ло­век не мо­жет на­пи­сать длин­ное пись­мо — и при этом не рас­чув­ство­вать­ся.

На зад­ней пло­щад­ке трам­вая ви­сел па­рень, он крик­нул мне: «Чего пя­лишь­ся!» Для меня это про­зву­ча­ло как «С при­бы­ти­ем!».

Ты ста­ра­ешь­ся ра­до­вать тетю Фи? Во­об­ще-то ты, на­вер­ное, не зна­ешь, что это зна­чит. Это очень про­сто: не кри­чать, не ру­гать­ся, уби­рать за со­бой.

И от­крыть его мо­жет толь­ко хро­мой дед с трид­ца­тью связ­ка­ми клю­чей. А он это­го ни­ко­гда не сде­ла­ет, по­то­му что участ­во­вал в двух ми­ро­вых вой­нах и счи­та­ет, что все се­кре­ты долж­ны оста­вать­ся се­кре­та­ми.

ко­гда ле­жишь в кро­ва­ти оди­но­ко, и сер­дишь­ся на себя, и чув­ству­ешь себя та­кой не­счаст­ной, и зна­ешь, что боль­ше ни­ко­гда в жиз­ни не смо­жешь ус­нуть, — то­гда хо­чет­ся уме­реть.

Са­мое-са­мое пло­хое не­воз­мож­но ис­пра­вить, от это­го я не мог­ла за­снуть, а ко­гда по­сре­ди ночи не спишь, то чув­ству­ешь себя очень оди­но­ко.