Води слонам

Когда ее не стало, что‑то во мне надломилось. Казалось, жизнь закончилась – и я не хотел бы, чтобы эта участь досталась ей. Остаться в живых куда как более гадко.

Она стояла у стенки с противоположной стороны, тихая, словно ясный день. Блестки сверкали подобно алмазам, и вся она была как мерцающий маячок среди множества пестрых шкур.

Возраст — безжалостный вор. Когда дни твои подходят к концу, он лишает тебя ног и сгибает спину. Боль и помутившийся рассудок — вот его приметы.

– Откуда у всех в этом поезде столько спиртного?
– Обычно мы начинаем сезон с Канады, – отвечает она и снова присаживается. – А у канадцев куда как более цивилизованные законы. Твоё здоровье, – добавляет она, поднимая бокал.
Мы сдвигаем бокалы, и я делаю глоток. Какое чудесное прохладное светлое пиво.
– А что, пограничники не проверяют?
– А мы прячем выпивку у верблюдов.
– Простите, не понял, – признаюсь я.
– Верблюды плюются.

«А знаешь, что вытворил Дядюшка Эл, когда у нас сдох бегемот? Заменил воду на формалин и показывал зверюгу дальше. Так что мы две недели катались с маринованным бегемотом. Все это одна большая иллюзия, Якоб, и здесь нет ничего плохого. А чего еще, по-твоему, люди от нас хотят? Вот ровно этого и хотят, чтоб ты знал.»

Я закрываю глаза и принимаюсь копаться в отдаленных уголках памяти. Но разве там можно хоть что-то найти? Мой мозг - словно вселенная, утончающаяся по краям. Однако она не исчезает без следа - я чувствую, там есть что-то еще, недоступное мне, трепещущее в ожидании... и дай-то бог, чтобы я соскользнул туда вновь с раскрытым ртом.

Это же стыд и позор, когда зверюга дороже человека.

Кое-что не меняется. Лохи остаются лохами, а артиста всегда можно отличить от разнорабочего.

Я слегка ее поглаживаю, запоминая ее тело. Хочу, чтобы она растаяла и впиталась в меня, как масло в тост. Хочу вобрать ее и прожить всю оставшуюся жизнь с нею под кожей.
Хочу.