Цитаты из книги Послесловие к трансгрессии

Этот опыт следует каким-то образом выражать. То есть, вообще говоря, это не обязательно для отдельного «существа», которое может держать свой интимный опыт при себе; но Фуко в своем цикле критических эссе имеет в виду не индивида, а всю европейскую культуру, которая ищет нового самоопределения через творчество своих писателей и мыслителей. Поэтому он подробно останавливается на характеристике особого языка, который выработал для трансгрессии Жорж Батай.

Общепризнанные ныне черты этого языка — его недискурсивный, «дедиалектизированный» характер («возможности недиалектического языка»), типичный для него опыт имплозии, самообрушения:

"Язык Батая… беспрестанно обрушивается в глубину собственного пространства, обнажая замершего в экстазе субъекта, навязчиво зримого в своей попытке удержать его в вытянутых руках…"

Этот язык преодолевает сам себя, производя «чистую трансгрессию своих текстов», которые и  сами не  держатся стабильно в себе. Он лишен суверенной власти дискурсивного философского языка. Он не образует надежную оболочку для субъекта-философа, а функционирует сам по себе, помимо него:

"…философ не обитает в целостности своего языка подобно тайному и всеговорящему божеству; он обнаруживает, что рядом  с ним есть какой-то язык, который говорит и над которым он не властен…"

Анализируя опыт нарушения запретов, которому с маниакальным упорством предаются герои Достоевского, Вересаев пишет:

Два опыта, описанных Вересаевым и Фуко, имеют общий (хотя бы косвенный) литературный источник — романы Достоевского:
Жорж Батай высоко их ценил и черпал из них свои идеи о предельном опыте.

Разумеется, Достоевский и его русский интерпретатор имели в виду трансгрессию конкретно-социальных, религиозных или моральных запретов; эта трансгрессия совершается в еще не вполне секуляризованном обществе XIX века — отсюда, возможно, ее трагическая незавершенность и обреченность.

Фуко, пересматривая проблему в 1960-е годы, более оптимистичен: «беспрестанное пересечение черты» видится ему не  дурной бесконечностью, а подлинным модусом человеческого существования, в котором наше «существо» действительно обретает себя.

Его трансгрессия — это перманентная трансгрессия, подобная марксистской «перманентной революции».

В отличие от ритуальной трансгрессии, локализованной в определенных временных точках (праздниках), она постоянна и служит залогом нашего существования. Она генерализована, по-философски очищена от социальной конкретики, от эмпирического внешнего опыта и сведена к одному лишь внутреннему опыту сексуальности:

— в буквальном смысле слова «предел», то есть до той абсолютной черты, в пересечении которой состоит ее суть.

Трансгрессивное существо, по Батаю/Фуко, находится в состоянии постоянного трепета, колебания, то вырывается за свои пределы, то возвращается назад, упорно переступая не черту внешнего запрета, а черту своего собственного онтологического предела.

Трансгрессия, по Фуко, обретает свой истинный смысл именно тогда, когда из нее изгоняется любое конкретно-социальное содержание, когда она сводится к нарушению чистого запрета как такового.

В  качестве подобного абсолютного запрета выступает сегодня сексуальность; проблема смерти и ее табуирования не упомянута, в отличие от Батая. Вероятно, Фуко считает ее достоянием прошлого - в том смысле, что смерть физически никуда не делась, но современное общественное сознание мало ею озабочено.

Сексуальность в любых формах — последний из существующих запретов, оберегающий идентичность субъекта и образующий предел сознания, закона и языка:

Исключая из трансгрессии социальное (в частности, ритуальное) содержание, Фуко переводит ее исключительно в перспективу внутреннего опыта, не соотносящегося с устройством коллектива и коллективного сознания.

Его трактовка трансгрессии, в отличие от батаевской, чисто философская, а не антропологическая, он призывает «очнуться от сна, смешанного с диалектикой и антропологией».