Лисандр и Сулла

Сулла по спра­вед­ли­во­сти навлек на вели­кую власть обви­не­ние в том, что она не дает чело­ве­ку сохра­нить свой преж­ний нрав, но дела­ет его непо­сто­ян­ным, высо­ко­мер­ным и бес­че­ло­веч­ным. В чем тут при­чи­на: сча­стье ли колеб­лет и меня­ет чело­ве­че­скую при­ро­ду или, что вер­нее, пол­но­вла­стье дела­ет явны­ми глу­бо­ко спря­тан­ные поро­ки, — это сле­до­ва­ло бы рас­смот­реть в дру­гом сочи­не­нии.

Тут уж и само­му недо­гад­ли­во­му из рим­лян ста­ло ясно, что про­изо­шла сме­на тиран­нов, а не паде­ние тиран­нии. Марий с само­го нача­ла был кру­то­го нра­ва, и власть лишь усу­гу­би­ла его при­рож­ден­ную сви­ре­пость, а не изме­ни­ла его есте­ство. Сул­ла же, напро­тив, вку­сив сча­стья, спер­ва вел себя уме­рен­но и про­сто. (...). Теперь Сул­ла занял­ся убий­ства­ми, кро­ва­вым делам в горо­де не было ни чис­ла, ни пре­де­ла...

Рас­ска­зы­ва­ют, что у Сул­лы было золо­тое изва­я­ньи­це Апол­ло­на, выве­зен­ное из Дельф, кото­рое он в сра­же­ни­ях все­гда носил спря­тан­ным на груди, а в этот раз, целуя его, обра­тил­ся к нему со сло­ва­ми: «О Апол­лон Пифий­ский, ты, кто в столь­ких сра­же­ни­ях про­сла­вил и воз­ве­ли­чил счаст­ли­во­го Сул­лу Кор­не­лия, кто довел его до ворот род­но­го горо­да, неуже­ли ты бро­сишь его теперь вме­сте с сограж­да­на­ми на позор­ную гибель?».

Кар­бон, гово­рят, ска­зал, что, воюя с жив­ши­ми в душе Сул­лы лиси­цей и львом, он боль­ше тер­пел от лиси­цы.

Сул­ла нахо­дил­ся в Афи­нах, когда его ста­ло мучить болез­нен­ное оце­пе­не­ние и тяжесть в ногах — то, что Стра­бон назы­ва­ет «дет­ским лепе­том подаг­ры».

Сул­ла отплыл из Эфе­са со все­ми кораб­ля­ми и на тре­тий день вошел в гавань Пирея. Его посвя­ти­ли в таин­ства, и он забрал себе биб­лио­те­ку тео­с­ца Апел­ли­ко­на, в кото­рой были почти все сочи­не­ния Ари­сто­те­ля и Фео­ф­ра­с­та, тогда еще мало кому извест­ные.

Мит­ри­дат вышел навстре­чу Сул­ле и протя­нул ему руку, но тот начал с вопро­са, пре­кра­тит ли он вой­ну на усло­ви­ях, кото­рые согла­со­ва­ны с Архе­ла­ем. Царь отве­чал мол­ча­ни­ем, кото­рое Сул­ла пре­рвал сло­ва­ми: «Про­си­те­ли гово­рят пер­вы­ми — мол­чать могут победи­те­ли».

В Спар­те суще­ст­во­ва­ло, по-види­мо­му, нака­за­ние не толь­ко за без­бра­чие, но и за позд­ний или недо­стой­ный брак. Послед­нее нала­га­ли по пре­иму­ще­ству на тех, кто сва­тал­ся к девуш­кам из бога­тых, а не из хоро­ших и близ­ких семей.

Гнев Лисанд­ра был вооб­ще стра­шен вслед­ст­вие раз­ли­тия чер­ной жел­чи — неду­га, уси­ли­ваю­ще­го­ся к ста­ро­сти.

На сцене слу­ча­ет­ся, что тра­ги­че­ский актер, играю­щий како­го-нибудь вест­ни­ка или слу­гу, стя­жа­ет вос­тор­жен­ные похва­лы и роль его дела­ет­ся пер­вой, вла­ды­ку же в диа­де­ме и со ски­пет­ром зри­те­ли едва слу­ша­ют.

Чело­ве­ку с често­лю­би­вым харак­те­ром... путь к слав­ным подви­гам пре­граж­да­ет зависть к рав­ным, вызы­вае­мая их сла­вой: тех, кто мог бы стать его помощ­ни­ка­ми, такой чело­век дела­ет сво­и­ми сопер­ни­ка­ми.

Как-то один мега­ря­нин дерз­ко раз­го­ва­ри­вал с ним в собра­нии. «Для убеди­тель­но­сти тво­их слов надо бы иметь поболь­ше государ­ство, чуже­стра­нец», — заме­тил ему Лисандр.

Извест­ность при­об­ре­ли сло­ва лакеде­мо­ня­ни­на Этео­к­ла о том, что двух Лисанд­ров Гре­ция выне­сти бы не смог­ла.

Често­лю­бие Лисанд­ра было тягост­но толь­ко для людей, зани­мав­ших пер­вые места в государ­стве и рав­ных ему по досто­ин­ству. Одна­ко лесть окру­жаю­щих при­ве­ла к тому, что наряду с често­лю­би­ем в харак­те­ре его появи­лась над­мен­ность и нетер­пи­мость. Ни в поче­стях, ни в нака­за­ни­ях он не знал меры...

Пла­тон, кото­рый был тогда молод и вос­хи­щал­ся поэ­зи­ей Анти­ма­ха, видя, как тяже­ло пере­но­сит он свое пора­же­ние, при­гла­сил его к себе и стал уте­шать, гово­ря, что для непо­ни­маю­щих непо­ни­ма­ние такое же зло, как сле­пота для незря­чих.

Лисандр посто­ян­но дер­жал при себе поэта Хери­ла, кото­рый сво­им поэ­ти­че­ским искус­ст­вом дол­жен был укра­шать его дея­ния.

Дурид рас­ска­зы­ва­ет, что ему (Лисандру) пер­во­му сре­ди гре­ков горо­да ста­ли воз­дви­гать алта­ри и при­но­сить жерт­вы как богу и он был пер­вым, в честь кого ста­ли петь пэа­ны.

Лисандр, поль­зо­вав­ший­ся такой вла­стью, какой не имел до него ни один из гре­ков, стал про­яв­лять занос­чи­вость и само­на­де­ян­ность, не соот­вет­ст­ву­ю­щие даже его вла­сти.

Ведь строй част­ной жиз­ни в гораздо боль­шей сте­пе­ни опре­де­ля­ет­ся обще­ст­вен­ны­ми уста­нов­ле­ни­я­ми, неже­ли наобо­рот: ошиб­ки и стра­сти отдель­ных лиц при­но­сят государ­ству гораздо мень­ше зла. Испор­чен­ность цело­го есте­ствен­но вле­чет за собой ухуд­ше­ние и отдель­ных частей, в то вре­мя как погреш­но­сти отдель­ных частей встре­ча­ют сопро­тив­ле­ние со сто­ро­ны здо­ро­вых эле­мен­тов и быва­ют ими исправ­ле­ны.

Тот­час же было изме­не­но и государ­ст­вен­ное управ­ле­ние: в Афи­нах было назна­че­но трид­цать пра­ви­те­лей...