Цитаты из книги The Fallout

- Ты знала, что с Поттером всё в порядке. Целый мир знал про это. Как только я выяснил про Уизли, то сразу сообразил, что именно ты станешь делать. Сражаясь за правое дело, бросишься навстречу опасности в компании своих бывших гриффиндорцев, готовых умереть.
На этот раз фыркает Гермиона. Во рту у неё пересохло, и она присматривается к малфоевскому стакану.
— Лицемер. Ты же сам сражаешься за правое дело. Вместе с нами «бросаешься навстречу опасности».
— Ну кто-то же должен выжить, чтобы поведать следующим поколениям эту историю. Урок будущим гриффиндорцам, доказывающий, как глупы представители их факультета. Хотя, зная вас, думаю, они будут вытирать слезы умиления от такой храбрости.

- Гермиона? — она поворачивается — в дверном проёме стоит Гарри. — Я приготовил завтрак, но все отказываются его есть, пока пробу не снимешь ты.
— Почему?
— Они решили, что я не буду травить свою лучшую подругу.
Грейнджер усмехается, с тоской глядя на недокрашенную стену.
— Я никогда раньше не видела, чтобы ты готовил.
— Я был совсем как Вулфпак, или как там его зовут. Это было восхитительно. Ты бы трепетала от восторга. Грейнджер замирает и прищуривается.
— Ты всё сжёг, да?
— Завтрак получился с дымком.

...Он заявил, что начинает верить в ту идею, которую всегда озвучивала Луна.

— Что дома нет ни у кого?

— Точно, и что все мы находим дом в других людях. Именно поэтому в нас возникают личные привязанности и стремление к верности. Ты сожжёшь свой кров только в безвыходной ситуации… Помнишь её слова?
Гермиона согласно кивает и усмехается.

— А ещё те, что все мы произошли от цыган и поэтому испытываем тягу к людям, а не к месту.

— А ведь она в чём-то права. Сиди я тут один, то чувствовал бы себя гораздо хуже, чем сейчас с тобой. Твоё присутствие даёт мне ощущение дома, понимаешь? И я могу немного расслабиться.

— Мы не созданы для войны.

— Никто не создан, — шепчет он, обводя пальцем край одеяла. — Я читал Библию.

— Неужели?

— Да. Мне интересно: вера рождается по необходимости или из-за страха? Но потом я задумался, не противны ли Богу подобные мысли, и подумал, что причина, наверное, в страхе.

— Мы все знаем, что являемся грешниками. И неважно, чем мы руководствуемся по жизни, — временами мы забываем о морали. Когда лжём, убиваем, предаём. Мы не совершенны. И нам необходимо знать, что кто-то дарует нам прощение, когда мы сами не в состоянии себя простить.

— Так значит, дело в одобрении?

Она пожимает плечами.

— Знаешь, некоторые утверждают, что раз в мире случается столько плохого, то значит, и Бога нет. Я думаю, он существует, ведь происходит столько всего, что объяснить невозможно. Я смотрела на восходящее солнце, радовалась тому, что двоюродная сестра стала мамой, или думала о том, как некоторые выживают вопреки всему, — и вот пришла к выводу, что там, наверху, что-то есть. Понимаешь?

— Тогда почему происходят плохие вещи?

— Потому что мы плохие люди, которые творят зло. Потому что Бог не хочет, чтобы мы были идеальными… Он создал людей, а не роботов. Роботов создал человек. Металлическое совершенство.

— Так ты веришь, что мы должны следовать Библии? Думаешь, мы все отправимся в ад за всё то, что натворили?

— Я верю в то, что надо проживать свою жизнь и следовать сердцу. Вряд ли Бог призван нас ограничивать — он помогает найти в нас человечность, когда мы сами не желаем этого делать. Заставляет признать, что мы поступаем плохо, принять эти поступки, попытаться простить самих себя — мы же надеемся на Божье прощение, — но извлечь из произошедшего урок. Я верю в Бога не по необходимости или из боязни. Я верю в него, потому что он здесь.

— А как же ад?

Гермиона закрывает глаза и качает головой.

— Я не знаю.

***

Драко Малфой не верит в Бога, и Гермионе приходит в голову мысль: может быть, именно она должна простить его, чтобы он смог простить себя сам.

— Я думаю, что мелочи меняют нашу жизнь больше всего. Именно они наиболее значимы. Ну, вот, например, моя встреча с Гарри и Роном, или люди, с которыми столкнулся ты, или та подаренная мамой книга, которая настолько меня поразила, что я полюбила чтение. А ведь, казалось бы — ерунда.

— Ну, если уж они оказывают столь знаковое влияние на твою жизнь, почему ты не считаешь их «значительными» событиями? Ведь судят не по величине, а по произведённому эффекту.

Гермиона задумчиво жуёт попкорн.

— Я ещё не до конца продумала свою теорию.

— Видишь те две звезды? Вон та, прямо, наверху… видишь? Большая, и ещё одна, поменьше, от первой слева по диагонали?

— Да, — Гермиона не очень понимает, к чему Малфой клонит.

— Большая звезда называется Гестия, а маленькая — Сальватор. Легенда гласит, что Сальватор был одним из первых осуждённых за колдовство волшебников в Великобритании — он был признан виновным и заперт в темнице. Его должны были сжечь на костре, но Гестия, маггла, относившаяся к магии с восхищением, пробралась к клетке и освободила узника. Сальватор укрылся в лесу, а Гестия пообещала принести ему еду, чтобы он смог сбежать подальше. Но когда она не появилась в назначенное время, Сальватор под покровом ночи тайком проник в город.

— Почему он пошёл на такой риск?

— Он боялся, что случилось что-то плохое, и был прав. Горожане выяснили, что Гестия освободила пленника, и приговорили к сожжению её саму. Сальватор пытался их остановить, но, несмотря на все свои силы, был повержен и привязан к соседнему столбу. Понимая, что девушка пропадает без причины, лишь из-за желания спасти его, он посчитал необходимым принести маггле клятву волшебника.

— Но он сам умирал. Они бы в любом случае погибли оба.

— Хм-м-м. В легенде говорится, что Сальватор произнёс особое, древнее и настолько мощное заклинание, что они вместе превратились в звёзды прежде, чем языки пламени лизнули их тела. Говорят, Сальватор поклялся вечно присматривать за Гестией и вместе с ней за всеми магглами. Маггла, — прижавшись к её спине, Малфой указывает на большую звезду, затем поднимает палец выше, — и Великий Защитник.

Кто-то называет их свежей кровью. Кто-то — новичками, а кто-то — идиотами. Думая о своих собственных поступках, она не может согласиться с Драко, который утверждает, будто храбрость и глупость идут рука об руку, но сейчас, глядя на этих ребят, она это ясно понимает. Она смотрит на них и спрашивает себя: какими дураками надо быть, чтобы присоединиться к этой войне? И улыбается при мысли о том, сколько же надо иметь храбрости, чтобы так поступить.

Когда она была младше, отвага считалась одним из наиболее важных качеств. При должном размышлении Гермиона понимает: она так думала потому, что за это ценили её саму, и смелостью хотели обладать многие. Однако теперь она жаждет, чтобы как можно меньше людей было наделено этим свойством. Особенно новоиспеченные взрослые — дети, миновавшие совершеннолетие.

Do not stand at my grave and weep
I am not there. I do not sleep.
I am a thousand winds that blow.
I am the diamond glints on snow.
I am the sunlight on ripened grain.
I am the gentle autumn rain.
When you awaken in the morning's hush
I am the swift uplifting rush
Of quiet birds in circled flight.
I am the soft stars that shine at night.
Do not stand at my grave and cry;
I am not there. I did not die.
(Mary Elizabeth Frye, 1932)
*
Не стой у могилы моей со слезами,
Мой сон не измерить земными часами.
Я тысяча ве́тров, что носят снежинки.
Я яркий алмаз, что сверкает на льдинке.
Я солнечный луч на колосьях созревших.
Я дождик осенний с небес потемневших.
Когда ты проснёшься в рассветном затишье,
Меня будет в стае стремительной слышно
Безмолвных стрижей, что по кругу летают.
Я звёзды ночные, что мягко сияют.
Не стой у могилы моей со слезами.
Меня же там нет, я жива и я с вами.
(перевод Юлии Азоровой)

В памяти всплывает, что тогда он говорил про растения. Растения, извивающиеся в поисках света, к которому стремятся расти. Гермиона думает: это же про них, на этой войне, в жизни. Драко Малфой большим острым булыжником врезался в её мягкую кору. И пока она тянулась вверх, он врастал в неё, и она затягивала его древесиной так, что он стал её частью. Чужеродный, застрявший в стволе предмет, и никто не может понять, как он тут очутился и почему дерево подстроилось под него вместо того, чтобы отторгнуть.

Она не может вырвать его из себя. На это способен только сам Драко, и если он этого захочет, ему придётся вырезать и выпиливать, расщеплять и выковыривать. Уйдя прочь после завершения войны, на которой она его по-настоящему узнала, он её не сломает. Но оставит после себя дыру, подходящую по размерам только ему одному.

Он знает её разной. Видел её счастливой, сломленной, поглощённой темнотой, охваченной страстью. Он понимает её тогда, когда сама Гермиона находится в растерянности, когда убивает, когда её суть обнажена. Понимает её в те моменты, когда мир распадается на части, и в те, когда она пытается этому помешать. Он знает её истощённой и наполненной заново. Был с ней и поддерживал, когда она вилась и тянулась. Искал свет вместе с ней или служил опорой, когда найти его не удавалось. Ему ведомы её самые отвратительные стороны — те, о которых она никогда никому не расскажет. Он знает её войну, потому что та стала для них общей.

Он знал её, когда для неё существовал только он. Это всегда был только он: рядом с ней бóльшую часть войны, в самые тяжелые моменты. Так или иначе, это всегда был он.

— А как насчёт тебя?

— А что насчёт меня?

— Будущее. Счас…

— Сегодня я буду страдать в обществе Уизли. Возможно, куплю телевизор. Завтра я собираюсь увидеться с матерью. В какой-то момент начну ремонт этого дома. И быть может, даже приглашу Поттера помочь, при условии, что алкоголя будет в достатке. Учитывая последние события, полагаю, я буду лицезреть тебя голой и перемазанной разноцветными красками, и ещё я собираюсь трахнуть тебя в каждой комнате. Однажды утром я могу проснуться и быть задушенным тапочками. Однажды могу поддаться военному безумию и прикончить тебя, пока ты будешь выращивать марихуану на моём заднем дворе…

— Сколько раз я должна тебе повторять, это была…

— Может, куплю какую-нибудь одежду. В какой-то момент…

— Я имею в виду настоящее будущее. Что-то дальше двух недель.

— У меня есть какое-то подобие планов, но, Грейнджер, я знаю об этом столько же, сколько и ты. Ничего.

— И ты считаешь, это нормально?

— Это чертовски здорово.