Я — одинокий человек. Одиночество — грустная и малоизученная форма сумасшествия и лунатизма, со своими опасными, чеширскими карнизами.
Когда моя тоска по московскому смуглому ангелу становится почти безмерной, чтобы не умереть от горя, перед сном, я подкладываю под вторым одеялом рядом со мной — плюшевого медвежонка, и когда я ворочаюсь, блаженно-нарочно или нечаянно, и касаюсь счастливым и словно бы улыбающимся бедром, плечом, ласковой и податливой заполненности пустоты, на которой так часто обрывается мир в моей постели: в сантиметрах от меня, словно бы начинается звёздная бездна; я — успокаиваюсь и сладко вздыхаю, мне кажется, что у этого мира ещё есть шанс и он не совсем безумен, ибо самая прекрасная женщина спит рядом со мной и мы не расстались.
Особенно сладко бывает проснуться среди ночи и увидеть в моей постели, под одеялом, чудесный холмик, о котором, быть бредит во сне каждый честный пират: именно такой холмик сокровищ, может дать жизни всё, что она может дать.
Господи, в моей постели спит мой московский ангел! Сокровище всех веков, всей вселенной, спит рядом со мной и не уходит, не убегает от меня в лиловой пижамке! Значит я ей нужен! Значит, меня можно любить! Значит… значит.. ещё можно жить в этом безумном и страшном мире!
В этим мгновения, мне не страшно умереть: сладко умереть в одной постели с самой красивой женщиной на земле.
Это почти так же блаженно, как умереть в одной постели с Достоевским или с Толстым, говоря с ними о звёздах и Пушкине.
Нет — шепчу я среди ночи, робко касаясь упругого и словно бы тайно улыбающегося счастья под одеялом — прости, мой ангел, тут я наверно махнул лишнего. Умереть с Достоевским в одной постели.. это перебор, даже для меня. Как говорится, и врагу не пожелаешь. Про Толстого и говорить, нечего. Не то что бы я не любил Толстого…
Господи, ну куда меня несут ночные мысли? Какая чепуха лезет в голову среди ночи! У меня в постели, московский смуглый ангел! Чудо этого мира, о котором мечтал бы и Достоевский и Толстой! Они были бы счастливы лежать в одной постели с моим смуглым ангелом! И.. быть может, умереть в одной постели с ним!
Вот это картина! Достоевский и до предела смущённый Толстой, лежат в постели с моей московской красавицей (она посерёдке), а я сижу в кресле, голый и озябший, с Барсиком на руках, и любуюсь счастьем..
Господи!!! Ну какой же бред!! Достоевский и Толстой умирают в одной постели с моим смуглым ангелом, быть может, от счастья, или.. от невозможности с ней быть, а я, идиот, радуюсь этому??
Нет, нужно гнать эти мысли, Достоевского гнать и Толстого, из постели моей московской красавицы..
Ну вот, опять до чепухи договорился. Лучше я прочитаю тебе стихи, смуглый ангел. Не каждый мужчина страдает таким странным видом лунатизма? Просыпается среди ночи… с букетом цветов и читает стихи спящей и улыбающейся сквозь сон, любимой женщине? Даже если она спит в это время.. с перепуганным Достоевским.
Опять…
И тут, читая 7-е стихотворение, про самый дивный носик на земле, я случайно касаюсь моего ангела сильнее, нежнее, чем разрешает мечта, и мой ангел под одеялом, почему-то… рычит, как сердитый медвежонок: урррррр.
В лёгком ужасе, забывшись, я откидываю одеяло и вижу там.. вижу.. слава богу — не голого и перепуганного Достоевского, а плюшевого медвежонка, но и этого мне хватает, чтобы осознать, что я нахожусь в аду, что мой смуглый ангел не со мной, а в Москве, с другим мужчиной, и я всё это время читал стихи.. медвежонку, мать его!!!
Мир снова становится безумным и страшным и я засыпаю в слезах… и моя рука, робко и нежно (как после ссоры с любимой) протягивается к лапке медвежонка и сжимает её.
Если честно, у меня опускаются руки.
Нет, не потому, что я сплю ночью с медвежонком, а потому что…
В моём издании, в примечании, есть выдержки из рецензий критиков времён Достоевского, на его рассказ. полный разгром и непонимание текста. Потом ради интереса пролистал рецензии на лл: удивительное ощущение: как славно люди 21 и 19 века сходятся и даже обнимаются в своей глупости. Ощущение, что школьники пришли в музей и смеются, пальцами тыкают в полотна Рембрандта. Слышен чей-то голос ржущий: голая титька!
А вон там, гляди, гляди, бомж какой-то упал на колени и пристаёт к старику!
Белинский, вновь показал себя во всей красе: мол, Достоевский создал такой густой мрак, что в нём еле заметно сверкание золота, морали..
Да к чёрту мораль и Белинского! Вечная и божественная красота искусства в том и заключается: и свет во тьме светит…
Достоевский создал макабрический шедевр, уровня Кафки, опередив своё время, и.. видимо, наше, если и в наше время читатели и даже литературоведы, свысока смотрят на этот рассказ, как на нечто несущественное, смутное, как на гротескную и мрачноватую комедию, лишь «прорисовку» будущих шедевров о подпольном человеке.
Спрашивается: если современные читатели и литературоведы, и литературоведы 19 века, ни черта не поняли и не увидели Вечной красоты в этом шедевре, то… зачем вообще писать что-то? Зачем писать прозу или стихи или рвать душу, протягивая читателям раненую красоту или тайный и божественный смысл рассказа, или любви? Всё равно не поверят, улыбнутся, и снова покажется звериный оскал «читателя и человека», вечно норовящего поржать над красотой распятой и над болью.
Что любопытно, данный ранний рассказ Достоевского, снова навеян газетной заметкой: вечная, почти банальная тема: жил себе старичок, бедно жил, нуждался, голодал, ходил в тряпье… а когда умер, в его матрасе обнаружили «сокровища».
Мне иногда кажется, что в таких гениях, как Достоевский — сокрыт взмах божественного, тёмного сияния крыла, которое когда-то носилось над бездной и творило миры, звёзды, человека..
Это не Достоевский прочитал заметку в газете. Это мысли Достоевского, покинули колбу его черепа, словно мглистые гомункулы и стали пытаться существовать в муке отъединённой жизни вне головы Достоевского.
Маргарита, у Булгакова, стала ведьмой от несчастной жизни, а мне, после рецензий многих читателей и критиков, хочется летать на метле, голым, и если не бить стёкла, то по крайней мере… господи, вот бы на метле, голым, разумеется, робко подлететь к окошку моего ангела на 23-м этаже, и просто посмотреть, как она спит, милая… ну, или… или… как занимается сексом со своим любимым.
Представляю, как бы она удивилась и даже.. вскрикнула, если бы в этот миг увидела меня, на метле, с бутылочкой виски, голого, за ночным окном: ах.. этот крик в ночи.. я бы похитил и прижал к груди, как самое дорогое сокровище: как.. как… лиловый носочек смуглого ангела! Словно бы она тихо стонала с любимым, а когда появился я… пусть и на метле: закричала во весь голос, как Маяковский!
Господи, Саша… ну зачем ты Маяковского приплёл? Снова ты бредишь, в тоске по любимой.
Так… где моя метла? Ну хочется мне садануть по лбу литературоведов! Я — эмпат красоты, и мне физически больно, когда насилуют красоту!!
Какой идиот решил, что у Достоевского и Гоголя — «маленькие люди»? Нет, у них порой за плечами маленького человека, робко стоит… нечто, дивно утратившее человеческий образ, нечто, почти развоплотившееся, хтоническое, некая мглистая и заросшая одиночеством и вечностью — барабашка с полупрозрачным ликом человека.
Если бы можно было установить памятник такому «маленькому человеку» Достоевского, то его нужно было бы установить именно — барабашке.
И не случайно, герой рассказа, даже живёт с грацией барабашки: в тёмном и пыльном уголке, у одной женщины, и питается он даже не как все, и чай не пьёт, а травки какие-то заваривает.
Достоевский прелестно обозначает нашего героя: тень разумного человека..
У Паскаля, есть дивное определение человека: мыслящий тростник. А у Достоевского, эта мысль доведена до предела: бредящий тростник.. человек — живущий с грацией призрака. До того живущий «в смерти», что если бы он умер, и оказался в аду, он этого даже не заметил бы!!
Впрочем.. как и многие люди, и читатели, в частности: может потому они так пошло ржут над болью человека в рассказе и тотально не понимают божественную комедию Достоевского? Потому что это совсем не комедия, а десятый круг ада!!
Этот господин Призрак, только с виду кажется живым и несчастным человечком. Да, он вроде бы бесконечно глуп, забит, робок до крайности, беден до того, что хозяйка берёт с него в два раза меньше денег, чем с других жильцов, и эти жильцы подшучивают над ним, называют: фаворитом хозяйки…
Они подшучивают над ним, когда этот «барабашка» подсаживается к ним пить чай, покидая свой ад постели и скидывая 25 копеек, не для еды, а для чая, чтобы.. просто посидеть.
Да что там посидеть!! (господи, не возражаешь, если я снова хрястну метлой по лбу некоторым читателям и литературоведам?).
Человек — умер!!! А этого.. никто не заметил, эти «гуманные» идиоты, с масками морали и «человеческого», живут с призраком измученным, и не только не замечают его ада, но и.. продолжают мучить его, словно — Бесы! В этом плане, именно в этом рассказе, Достоевский не только предвосхитил свой тайный кошмар:образ Того мира, как баньки с пауками; именно в этом рассказе он создал человекообразных пауков: посюсторонний образ ада и мучения над человеком.
Может тут сокрыта главная макабрическая тайна рассказа? — основа человека и морали: это бесовство, а призрак и барабашка, словно бы носитель смутной и подлинной идеи «человечности», словно барабашка — это последний «человек» на земле, среди бесов.
Семён, наш герой, платит 25 копеек вовсе не для чая, а для — человеческого тепла, ибо он озяб в своей смерти. Эти 25 копеек — фактически, ноуменальная плата Харону, переправляющего души через реку смерти — Стикс. Но у Достоевского, Харон словно бы сошёл с ума в своём аду одиночества и.. платит себе, точнее — людям умершим. Он просто плывёт на плоту по тёмному Стиксу, и на плоту сидит одинокий Харон и пьёт чай.. один, улыбаясь своей безумной улыбкой невидимым друзьям (кстати, изумительная тема для картины).
Молодые проживальщики, откровенно глумятся над Семёном: за чаем, они рассказывают ему всякую чепуху, которой он — верит. Например, как и положено бесам, они ковыряют его боль души и страхи души: Семён боится, что его уволят из канцелярии. Канцелярия — это почти кафкианская аллюзия жизни. Каждый из нас судорожно и довольно противно, цепляется за жизнь, в ущерб — любви, чему-то прекрасному в душе, в ущерб самой душе.
И вот, эти бесы, развёртывают свои карты ада: врут с улыбками о том, что вводят новые законы, и чиновникам нужно будет сдавать некие танцы на экзаменах, и сразу станет ясно по танцу, человек глуп или подлец, что у него в душе.
Гениальная картография чувств в аду, где всё иррационально.
На днях посмотрел любопытный романтический фильм (Босиком по городу — 2014) - один непоседа и прожигатель жизни, встретил девушку. Сумасшедшую, и пустился с ней в путешествие. Девушка искренне думала, что если она сядет за руль — то станет беременной. Это же квантовая природа ада.. да и рая: стал пить чай и тосковать по смуглому ангелу.. и у тебя пошли месячные. А ведь ты — мужчина! Зато они пропали у смуглого ангела и он переживает, что беременен.
Открыл томик Достоевского… и смуглый ангел на 23-м этаже, вдруг испытал лучший оргазм в жизни. А ведь он в этот миг, всего лишь пьёт чай с миндальным печеньем. И ладно бы дома: в кафе!!
И какая-то старушка за столиком, рядом, официантке: милая.. а можно и мне, вон того чая с печеньем, что и у этой красивой женщины?
Все жильцы заметили, что у Семёна нет воображения, и все понимают, что он не поймёт юмора и перепугается, что по его «танцу» поймут всю пустоту его души и уволят (судя по некоторым рецензиям на лл, пустота души видна и так, словно эти рецензии — танец в аду).
И вот тут начинается самое интересное: ад.
Достоевский писал брату, что рассказ плохо пишется, в муках, «без родников вдохновения, бьющих из души.»
Иногда, это верный признак подлинной, божественной красоты. Так рыбак порой забросит удочку и ждёт, когда возле камыша клюнет карпик. Но крючок зацепился за что-то и он пытается его освободить. Не выходит. Он тянет, осторожно, чтобы не порвать леску. Удочка гнётся, как берёзка в ураган. Вспотевший и матерящийся рыбак, лезет в воду, заходит в камыши по грудь, и руками пытается нащупать корягу, за которую зацепился крючок, и.. вскрикивает, ибо понимает, что крючок зацепился не за корягу, а за огромную и таинственную рыбу, монстра речного, который робко касается ноги рыбака.
На одном из чаепитий, некий дурик стал смеяться над Семёном: не прячет ли он сокровища в своём сундучке?
Семён, разумеется, побледнел и обиделся смертельно. Стал бредить и говорить про какую-то золовку в Саратове, которой помогает и у него совсем нет денег..
Семён обижается до того, что.. уходит. Пропадает на несколько дней.
На самом деле, мы видим загробные мытарства Семёна: где его только не носит. За ним следят и видят, что он валандается с каким-то пьянчужкой попрошайкой, посещает пожар: загорелся дом
Мы становимся свидетелями метафизического, апокалиптического действа, ибо Семён, над которым все смеялись, что он глуп как доска и у него нет воображения, на самом деле — словно бы боялся быть собой, в полную силу: его душа словно бы мрачно сращена с миром, его мучительными ужасами и истинами.
У Семёна начинается бред души и судьбы, у него горит голова.. и — вуа-ля, пожар проявляется и в реальности.
Словно бы Семён стал мрачным ангелом, который начинает судить этот безумный мир, он творит в нём — то, что ему причинили.
Семён приходит домой, точнее.. его доставляют домой, почти без чувств, как пьяного, и он лежит в постели и бредит.
Мир вокруг него — словно бы полыхает его бредом, зарастает его душой. Стирается граница между бредом души несчастного и пустого человека, боль пустоты которого, словно бы прожгла в нём душу — до ада, и этот ад стал виден всем, этот ад стал опалять — всех, ибо и все герои рассказа — пусты, на самом деле, бедны и пусты, как и он!!
Может даже это самая страшная истина жизни, от которой мы бежим: мы все — пусты и мертвы, и кто первый вспомнит это и осознает, тот начнёт — жить, хоть чуточку, но — жить, и видеть богатство, не в морали, гордыне, эго, сомнениях, наживе, а в простом осеннем жёлтом листке, коснувшемся твоего плеча, в простом стихе забытого поэта. В любви, в конце концов..
Что будет с нами, когда демоны и ангелы, после смерти, словно старый матрац, разрежут нашу душу? Что они увидят там? То, что мы считали богатством — вся истёршаяся мерзость морали, эго, сомнений… вся эта труха, будет выброшена в грязь вечности, а останется одна пустота, да пару копеек: то, как мы улыбнулись котёнку в детстве, как простили любимого человека… и не поняли, что это и есть — рай и богатство души, её бессмертие и награда, и другой награды в раю уже не будет.
И что самое страшное: Семён бредит и умирает (наоборот?). Точнее — он вспоминает, что умер. И в этот миг, с умирающим и бредящим человеком — спорит какой-то высокоморальный кретин!
Боже, как это похоже на нашу жизнь и любовь.. мы умираем в любви, к нам бы просто подойти и обнять напоследок, прижаться всем собой и поцеловать… а мы спорим, доказываем что-то, не понимая, что поступаем как бесы в аду, и что главный бес — это мораль, которая вечно распинает любовь.
Как всего этого не заметили читатели.. я понимаю: культура чтения почти разрушена, и в искусстве видят лишь развлечение, а не храм и общение с Богом. Но как этого не заметили литературоведы.. как можно было не заметить этот вывернутый наизнанку ад души, где душа стала — миром, а мир — растушевался до мрачного шёпота и бреда души несчастного человека-барабашки?
Но гений Достоевского на этом не останавливается. Он вводит дивный хтонический мотив, готику ада. Наши молодые шутники так решили встретить и так загнанного до ада, Семёна: они подбросили в его постель — куклу. Точнее, сделали куклу из тряпок и платьев и платков цветных, так что кукла стала похожа на ту самую золовку из Саратова, которой, будто бы, помогал Семён.
Как мы понимаем, никакой золовки нет. Это миф и бред души Семёна. У каждого из нас есть такой бред и такая Золовка. Нам нужно оправдать свою пустоту и ад.. точнее — прикрыть эту полыхающую пустоту или грех и грубость души, чем-то «хорошим» — моралью, некими идеалами, карьерой, искусством, гордыней и т.д.
Как понимает чуткий читатель, когда Семён видит в своей постели — Золовку, он словно бы видит — обнажённый ад своей души, а не просто шутку и выдумку (тут раздаются звуки метлы, об головы некоторых читателей и литературоведов, и метла даже ломается о лоб одного читателя, поставившего 1,5 балла).
Он подходит к границе вселенной, осыпающейся в пустоту. Это — начало смерти.
На самом деле, тут ещё интересней, чем кажется, даже на первый трезвый взгляд.
Гениальное бессознательное Достоевского, обыгрывает тут древний славянский обычай, который в смутном отсвете дошёл и до наших дней.
На Руси, был такой обычай: свадьба покойников. В Китае это называлось, если не ошибаюсь — свадьбой духов.
Наши предки верили, что человек, умерший не женившись — становится неприкаянным призраком, и наведывается к людям, мучает их, и потому, умерших юношей, часто женили… на мёртвых девушках, или на куклах, сделанных, как в рассказе Достоевского, из платков и платьев, соломы.
Фактически, на примере рассказа мы видим мрачную инициацию: умирающего-умершего женят на кукле, на пустоте души, как бы провожая умершего в ад, гуляя на его свадьбе в аду (Достоевский гениально играет на теме гоголевской Шинели, а не подражает ей!!! Так… метлы уже нет, и потому я грациозно бросаю в лоб одного литературоведа, пустую бутылку виски, и… промахиваюсь: бутылка летит в окно, которое с треском разбивается и из него выглядывает перепуганный призрак Белинского, с не менее перепуганным и взлохмаченным призраком какой-то купчихи, с призраками бигуди на голове: голова похожа на откормленного и счастливого ёжика, бегущего на зимовку, в норку, с антоновскими яблочками).
Но в парадигме Достоевского, эти бесы, устроившие свадьбу (кстати, фата невесты - отголосок тех мрачных обрядов древности: саван на лице мёртвой невесты), словно бы свершают нечто божественное, пусть и не понимают этого: они женят умершего — на любви, на единственном добром поступке Семёна, пусть и выдуманном: его милосердии к выдуманной золовке.
В конце рассказа, мир — словно бы начинает чадить и повторяться, как в аду, отражаясь в треснувших зеркалах (кретины-критики, во главе с Белинским, не поняли и этой стилистической роскоши, опередившей своё время), мир сужается до старой шкатулки-шарманки, с куклами и чёртиками, предвосхищая гениальную концовку романа Набокова — Приглашение на казнь.
И вот тут начинается одна интересная тема: Набоков.
Я люблю Набокова. Люблю Платонова.. но я безумно боюсь фанатов и поклонников Набокова и Платонова! Это какой-то кошмар. Если мне дадут выбор — запереть меня в вольере с енотами и львами, или с фанатами Набокова или Платонова, выбор будет очевиден: еноты и львы.
Среди фанатов Набокова ходит идиотический миф (эх жаль, сломал свою вторую метлу, и нет уже пустой бутылки), что Набоков ненавидел Достоевского. И многие довольно нелепо прикрывая пустоту своей души, начинают подражать этой «ненавести», смаковать её.
Ай.. я и половиной метлы, дам по лбам таким фанатам.
На самом деле, нет в русской и мировой литературе, более преданного ученика Достоевского, нежели — Набоков.
Он как тот самый ученик шаолиньского мастера, из легенды, который был его любимым учеником, но.. почему-то ученик отошёл от учителя, восстал на него, но продолжал непрестанный диалог с ним в своём искусстве.
Данный рассказ Достоевского, скорее всего вдохновил Набокова на два его дивных рассказа: Облако, озеро, башня (его поздний шедевр евангелического размаха), и чуть более ранний рассказ, словно гениальный черновик к «Облаку» — Королёк.
Как и в рассказе Достоевского, в Корольке, загадочный и странный, одинокий человечек вселяется в дом. И жильцы его подшучивают над ним, как и жильцы в рассказе Достоевского. Более того, у мрачных братьев-немцев, из рассказа Набокова, проскальзывает догадка: а не потому ли их жилец так замкнут и не выходит из комнаты, что он — прячет там сокровища?
Удивительно, но в рассказе Достоевского мы видим прообразы этих мрачных братьев-немцев, в образе двух пьянчужек-близнецов (метафизические близнецы), которые ласкаются к Семёну, а потом.. раскрывают своё бесовское, звериное рыло, когда в ночи, у бредящего и умирающего Семёна, грабят матрац, вспарывая его ножом, слово плоть его души.
В рассказе Набокова, эти два брата (пославшие, к слову, к герою, призрак «золовки» — свою сестру), в парке нападают на гг и убивают его ножом, желая заполучить его сокровища, спрятанные в комнате.
У Достоевского, мы видим барабашку человеческой жизни, бедного и несчастного, который копил не жизнь и богатство сердца, но — мелочи жизни, деньги: он не жил. Как не живут многие из нас, ещё не зная, что они живут в холостую: моралью, страхами, эго, обидами, гневом..
У Достоевского — это метафизический нищий. У Набокова, наоборот: метафизический богач и почти мученик, ибо он собирал не деньги, но — был поэтом, собирал в своём сердце, сокровища, которые для толпы — мелочь и сор: опавший осенний листок, звезду, отражённую в окне, рядом с улыбкой женщины, с удивительными глазами, чуточку разного цвета..
84 понравилось
