Greek Lessons

Литературный Нобель - это круто, но он не индульгенция, маркирующая знаком качества всю чушь, что автор сочтет возможным написать в дальнейшем. "Уроки греческого": кандидат на самую муторную книгу-2026. Говорю. как читательница, которая познакомилась с прозой корейской нобелиантки одной из первых в России и первой на LiveLib прочитала букеровский роман Хан Ган "Вегетарианка", задолго до его перевода, однако куда больше, хотя без фанатизма, любит ее "Человеческие поступки".

Она не говорит, он теряет зрение, они занимаются греческим языком. Древнегреческим - так вернее, языком Гомера, Аристофпна и Платона. Он преподает, она учится. Она потеряла право опеки над ребенком после развода с мужем, и финансовых возможностей для продолжения тяжбы у нее нет, а теперь тот собирается увезти сына в Америку. Впрочем, о том, что это сын, читателю на всем протяжении книги остается лишь догадываться, ни пол детеныша, ни имя ни разу не появляется в книге, а обожающая мать не находит для него/нее ни ласкового прозвища, ни "сынок", "доченька", которых невольно ждешь от горюющей в предчувствии разлуки мамы.

Ну, хорошо, что на древнегреческий нашлись время, силы и средства. Его болезнь глаз, ведущая к неизбежной слепоте, генетически обусловлена - холодный авторитарный и отчужденный отец точно так же понемногу терял зрение, видел начало того же процесса у сына, но это не заставило его стать добрее и внимательнее, напротив, отдалив от героя. Работа отца заставила семью долгое время жить в Германии, где маленький неспортивный кореец, к тому же с плохим зрением, не нашел друзей. Возвращение на родину лишь укрепило в статусе "чужого среди своих", спасением стал мертвый язык, сначала изучению, затем преподаванию которого он отдался со всей страстью, какой не мог приложить к живой жизни.

По отдельности обе истории трогательны и вызывают сочувствие: на ней проклятие андерсеновской Русалочки, он слепнет, они встречаются и через первое взаимное отторжение медленно осторожно сближаются. Аннотация убеждает: их внутренние голоса переплетаются с поразительной красотой, пока они рука об руку двигаются от тьмы безысходности к свету надежды, от тишины к негромкому дыханию и выражению своего внутреннего я.

Но все это так скучно, муторно и напрочь лишено эмоциональной сопричастности, что единственной читательской радостью от встречи с книгой становится радость от ее малого объема, а единственным определением - аббревиатура-характеристика из времен раннего Рунета УГ.

Когда я начинала читать этот роман, я была уверена, что мне понравится, даже если это будет так же больно, как «Вегетарианка». И да, это было больно, но по совершенно другим причинам. Русскоязычное издание — полнейшая катастрофа, а мне ещё и бракованный экземпляр попался, так что я буду ныть, ныть и ныть, какую красивую историю запороли.

Но сначала позвольте сказать, чего я ожидала от новой книги Хан Ган:

— во-первых, обострения других чувств, когда теряются зрение и речь. Всё оказалось не так: молчащая главная героиня видела мир пустым и мрачным, почти без цветов; зато слепнущий главный герой видел многое, насыщая визуал своей сюжетной линии красками и деталями; молчащая женщина была всегда зациклена на словах, зато слепнущий мужчина много говорил, перебирал воспоминания и вообще словами маскировал своё несчастье. Единственный раз, когда сенсорность их миров изменилась — когда их руки встретились и тактильность стала новым способом общения.

— во-вторых, я ожидала типично корейской фишки писать пальцем на ладони то, что не говоришь вслух — и да, это ожидание сбылось полностью! Какая же вышла красивая сцена. Редкий романтический момент, на мой взгляд. Кстати, да

— в-третьих, я ждала, точнее даже опасалась, что автор обыграет чувства между персонажами в духе «они были несчастны по одиночке, но стали счастливы вместе». Этого, к моему счастью, не случилось, я вообще ненавижу троп «спасения в любви», так что для меня это лишь ещё одна причина считать роман Хан Ган потенциально прекрасным. Хотя между героями завязываются отношения и это немного помогает им, но такие отношения не хочется называть любовью (слишком пошло), а исцеление не полное и не окончательное (мужчина всё равно слепнет, а женщина всё равно может потерять голос при новом потрясении) — исцеляются их сердца, но о спасении речи даже не идёт.

— в-четвёртых, погружения в древнегреческий — этого я получила даже больше, чем ждала, ведь кроме лингвистических моментов древнегреческого и корейского автор вплетала в полотно повествования древнегреческую философию и даже поэтику. Всё как я люблю.

— в-пятых, особой атмосферы Хан Ган, за которую я полюбила «Вегетарианку» — это некое сплетение магически поэтичного взгляда и обыденной безобразности жизни — этого тоже получила сполна.

Чего я не ожидала: — насколько ужасно русское издание. Мало того, что книга буквально развалилась у меня в руках (последняя тетрадь даже не была прошита и вывалилась, когда я дочитала до неё) — в этом всё-таки виновата типография. Хуже всего, что текст полон ошибок. От незаметных семантических, когда фраза вроде звучит коряво, но общий смысл ещё можно понять («незадолго после того, как он сделал это, случилось то-то и то-то», где «незадолго» может описывать события только «до», но никак не «после»), до откровенных синтаксических и орфографических. Вы этого не видели, у меня почти каждая страница в исправлениях, и до самого конца у меня было стойкое чувство, что мне ещё приплатить должны за то, что я это читала, а не я должна кому-то платить за книгу. Дочитав, я была в таком шоке, что поклялась запомнить имена ответственных за издание личностей и никогда не брать в руки ни единую книгу больше под их ответственностью. Точнее, я устрою издательству бойкот сразу после того, как куплю обещанную «Белую книгу» (новую книгу Хан Ган из этой же серии обещали как раз в марте), словлю ещё один инфаркт — и вот с того момента больше никогда.

С этой книгой я погрузилась в лабиринт человеческих душ, слов, безмолвия и печали, словно меланхолия заключила меня в свои крепкие объятия, не в силах отпустить.

Книга — загадка, где каждый находит ответы внутри себя.

Она большую часть жизни молчит, живет с грузом вины за свое рождение и тревожность мамы. Она бредет в сумраке жизни, стремясь стать незаметной, слиться с партой, землёй, дождём. В ней нет воли жить в мире, где её столько раз не поняли и не услышали. Она разговаривает с нами шёпотом своих разрозненных воспоминаний, заставляя собирать чужую жизнь по осколкам.

Он — человек, которому предстоит потерять зрение, но, несмотря на это, живёт мечтами и фантазиями. Его жизнь, как на ладони, прошлое и настоящее, с ошибками и шагами вперёд. Он нёс свои травмы, которые не сломили, а сделали сильнее, оставляя в сердце мягкость и доброту.

Они встретились в момент личной боли, когда оба утратили смыслы и путеводные маяки. Их отношения сложно назвать отношениями; скорее, они — спасатели, случайно оказавшиеся рядом, сумевшие обменяться теплом через шёпот, прикосновения и прошлое. Они стали чем-то большим, чем были изначально, и это исцелило их, хоть и не до конца.