Море

С каких это пор доктора стали моложе меня?

Всегла я был типичное, внятное ничто, никто, а вот поди ж ты, страстно мечтал стать невеятным кем-то.

Есть минуты, когда прошлое набирает такую силу, что кажется - сотрёт тебя в порошок.

Истинный труженики все умирают в терзаниях. Столько ещё надо бы доделать, столько брошено незаконченным!

Жутко не то, что ново, а то, что знакомо, но возвращается в новой форме, в качестве призрака.

Я всегда был уверен, всем разумным доводам вопреки, что пусть наскоро, когда-нибудь, но настанет миг, когда с вечной репетицией, каковую являет собой моя жизнь, с ляпами, огрехами, промахами, будет покончено и начнется иная драма,к которой я с такой серьезностью постоянно готовлюсь. Обычное заблуждение, знаю, всем присущее заблуждение.

Мы были счастливы с ней или не были несчастны, тоже далеко не всем удается; неужели этого мало?

подписать себе брачный приговор

Когда мисс Вавасур меня оставила там, где отныне была моя комната, я бросил пиджак на стул, сел на край постели, глубоко вдохнул стоялый, нежилой воздух и понял, что странничал долго, годами и пришел наконец туда, куда неведомо для меня самого все время лежал мой путь и где я останусь, потому что нет для меня теперь никакого другого места, другого приюта.

Смотреть с вожделением, завистью, ненавистью – значит уже вожделеть, завидовать, ненавидеть; желание, не сопровожденное действием, столь же пятнает душу. Не сам ли Господь, кричал он, распалясь, не сам ли Господь учит нас, что всякий, посмотревший на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем?

Что реальней, та женщина, лежавшая на муравчатом склоне моего воспоминания, или струйка праха, иссохшие кости, которые, еще неизвестно, хранит ли земля?

Она была жестокая девочка, моя Хлоя. Ей на потеху, помню, я налавливал горсть кузнечиков, каждому отдирал одну ножку, чтоб отрезать путь к спасению, клал извивающиеся тельца на крышку баночки из-под ваксы, смачивал керосином и поджигал. И до чего ж зачарованно, сидя на корточках, уперев ладошки в колени, она смотрела, как бедные существа корчатся, кипя в собственном соку.

Мистер грейс явно не любил сына. Избегал его, как мог, всячески старался с ним не оставаться вдвоем. Ничего удивительного: очутиться с Майлзом один на один – было как войти в комнату, откуда только что кто-то выскочил, хлопнув дверью. Она мешала, она угнетала, его немота. Молчит, но никогда не ведет себя тихо. Вечно что-нибудь схватит, отшвырнет, уронит с грохотом. И горлом издаст сухой, мелкий клекот. И слышно, как он дышит.

И почему они всегда такие трогательные, женские ноги в чулках, может, думаю, из-за того, что пальцы туго сбиты под шелком, как будто они слитные.

Был роскошный, ох, прямо-таки роскошный осенний день – собрав всю медь и золото Византии под лазурной глазурью небес Тьеполо, он стоял, на себя не совсем похожий, как хрустальный, как собственное отражение в ясной воде. В такие вот дни с некоторых пор солнце для меня – сальный глаз, с наслаждением посматривающий, как тут корчусь от горя.

Я всегда любил вот такие – ярые, яркие осенние дни. Осень всегда была для меня любимой порой, как для других, наверное, весна. Осень – пора трудов. Тут я совершенно согласен с Пушкиным. Да, мы с Александром Сергеичем – октябристы оба.

Фамилия консультанта была мистер Тодд*. Не иначе как шутка в дурном вкусе со стороны полиглота-рока. Кстати, могло быть и похлеще. Мистер Гроб, например, не хотите?

Der Tod – смерть (нем.).

Вообще – где они, эти образцы подлинности, по которым я обязан выравнивать своё крученное я? На тех последних полотнах, в ванной, Боннар свою семидесятилетнюю Марту изображал тем почти подростком, за какого ее принимал, когда только что встретил. Что с себя-то требовать большей точности зрения, чем с великого трагического художника? Мы старались вовсю, мы с Анной. Прощали друг друга за все, чем мы не были. Что ещё возьмёшь с юдоли страданий и след?