Море

Ведь жить, по-настоящему жить, считается, это значит бороться, действовать и дерзать, тупой башкой пробивать стену мира, нечто в таком разрезе, ну а я, озираясь назад, вижу, что все мои силы ушли, в основном, на нехитрые поиски крова, удобства, да, и, прошу прощенья, уюта... Я-то воображал себя пиратом, который всех соперников встречает с абордажной саблей в зубах, и вот — вынужден признать, это был типичный самообман. Крова, охраны, опеки, покоя — вот чего, оказывается, жаждала душа, — свернуться калачиком в утробном тепле, сжаться, укрыться от холодного взора небес и вредоносных земных испарений.

пальмы мечтательно плещут сухими листами

она вышла в злобном молчании и так хлопнула дверцей, будто мне надрала уши

я не шел, меня волокло, как тяжелый, осевший аэростат, перехватывало дух, толкало ударами памяти

я понял, что больше не могу их всех выносить, этих отростков от древа Дуиньянов, одни имена которых так основательны, так реальны, — фермера Патси, эмигрантку Мэри и крошку Уилли, который помер, — топчущихся на моей приватной церемонии вспоминанья, как незваные бедные родственники на модных похоронах.

моя тоска сгустилась, взбухла досадой

горшочки герани кичились огненными цветами

здесь еще медлил след былых утех

Волны когтили уступчивый песок

На темнеющем небе чайки поднимались и падали, как оторванные от тряпья лоскуты

пучеглазые фонари вдруг выхватывали из тьмы деревья, белесые, безлистые пугала, и так же вдруг они исчезали, падали в мрак с обеих сторон, как скошенные нашей скоростью.

Каким утлым сосудом печали, судном печали мы плывем по глухой тишине сквозь осенний мрак

пеструю тропу моей памяти заволакивает каким-то мерцаньем в том месте, где реют ее руки

Мало ли народу ропщет на собственный жребий, уныло томясь в цепях?

лежа рядом двумя поверженными памятниками самим себе, мы убегали от нестерпимого настоящего в единственно возможное время — в прошедшее