Прочитала «Муки ада» Рюноскэ Акутагавы — и снова есть тема для размышления. Эта новелла похожа на зеркальный шар из мозаичных осколков: вращается в твоём собственном свете, и каждая грань отражает что-то своё, что способен выхватить именно твой глаз. Граней здесь много, и все они складываются в одну страшную и выразительную картину.
Сюжет вроде бы прост: жестокий правитель Хорикава заказывает лучшему художнику страны Ёсихидэ ширму с изображением мук ада. Художник не может дописать главную сцену — он честно признаётся, что не рисует того, чего сам не видел. И тогда господин любезно «предоставляет» ему материал: карета с его любимой и любящей дочерью Ёдзуки вспыхивает перед глазами мастера. Шедевр завершён. В ту же ночь художник мёртв.
Но за этим сюжетом — целый мир смыслов, и я попробую выхватить хотя бы несколько граней новеллы.
Художник и обезьяна. Ёсихидэ получил своё прозвище за звероподобную внешность — его звали Сару-хидэ, «Обезьяна-хидэ». А придворную обезьянку, в свою очередь, назвали Ёсихидэ — в насмешку. Обмен именами здесь не шутка, а ключ к зеркальному отражению — двойничеству. Обе «обезьяны» безумно любят одно и то же существо — дочь художника. Но в час испытания зверь ведёт себя по-человечески: обезьянка срывается в пылающую карету, чтобы умереть рядом с той, которую любила. А человек — художник, возомнивший себя гением, — сначала в отчаянии, а потом с «самозабвенным восторгом» смотрит, как горит его дочь.
Искусство растоптало любовь ради точности деталей мучительной смерти заживо горящих? Чего тогда стоит корона гения, питающегося злодейством для достоверности изображения? Для меня очевидно только одно: маленькая обезьянка — Ёсихидэ оказалась более человечным существом, чем бесчеловечный художник Ёсихидэ.
Три японские обезьяны, закрывшие глаза. Акутагава, не называя их прямо, заставляет вспомнить знаменитых обезьян из Никко: не вижу зла, не слышу зла, не говорю о зле. Мы привыкли считать их символом мудрой отрешённости. Но новелла переворачивает эту формулу: зло, на которое закрывают глаза, от этого не исчезает. Оно растёт и процветает.
Рассказчик — слуга, от чьего лица ведётся повествование, — всю свою жизнь занимает именно эту позицию. Он не злодей, он просто «не всё понял», «так уж у господ бывает», «говорили, что…». И в этих недоговорённостях, слухах, закрывании глаз на правду — самое страшное: преступления становятся общей обыденностью, о которой никто не кричит, но все-таки шепчутся. Молчание — тоже соучастие — подлое согласие.
Ширма. По-японски бёбу — «защита от ветра». Ширма прятала от посторонних глаз, отделяла покои, оберегала от злых духов. И вдруг заказ — страсти ада. На первый взгляд это дико: ширмы ведь принято украшать цветущими растениями, пейзажами, золотом, умиротворением. Но чем дольше думаешь, тем яснее видишь замысел. Ширма — призванная скрывать то, что прячут, — здесь становится зеркалом: то, что правитель установил у себя в покоях, есть объявленное им содержание собственной души. Ему нечего скрывать!! Он — владыка, а потому не знает страха и не видит зла …
Хорикава заказал не картины страданий грешников в аду — свой собственный портрет. Японская ширма, задуманная как оберег от злых духов, этим же злым духом якобы призвана защищать своего хозяина. А финальная сцена на ней списана с его собственного преступления — разверстое пламя ада на створках ширмы — испепеляющий огонь в душе господина Хорикавы. А ему и невдомёк, что он творит, сам себя обрекая на муки вечные.
Искусство, которое низвергает в бездну. Ёсихидэ не притворялся: он действительно одержим правдой, он хочет видеть мир в мельчайших деталях, проникая до самой его сути. Для этого он истязает учеников, заковывает их в цепи, науськивает на них филина — только чтобы увидеть настоящие страдания — как в аду. Но только никому из смертных не довелось вернуться из преисподней. Художник обманывает сам себя, вытаскивая из своей тьмы гнусные помыслы. Он возгордился, пытаясь уподобиться богу, у которого «не может быть слабостей».
И вот тут Акутагава подводит читателя к тому, чтобы тот задумался: разве искусство несёт только свет? А ведь оно способно погрузить и во тьму: если в бездну долго всматриваться, она не просто всмотрится в тебя в ответ, но и втянет в себя. Гений, ставший безучастным к страданиям человека, перестаёт быть гением и становится демоном. Акутагава не выносит приговора: мастер создал шедевр — и удушил себя, не в силах его вынести. Это его единственный оставшийся человеческий жест, за который в том числе гореть ему в аду.
Кто виноват? Властелин, который ради каприза сжёг девушку. Художник, который принял эту жертву ради картины. Двор, который смотрел и молчал, не замечая зла. Слуга, который всё это бесстрастно пересказал и даже не заметил, что предъявил обвинение.
Акутагава никого не обвиняет, но пугает простотой обыденности: все привыкли к тому, что происходит. Но и виноваты тоже все, кто был рядом со злом и привык. А если все, то не значит ли это, что никто не виноват?
Прочла — и не могу отделаться от мысли, что новелла написана не про средневековую Японию. Она про нас. Про то, как мы каждый день закрываем глаза на «не наше» зло, как оправдываем жестокость «высокой целью», как любуемся чужой болью — даже облачённой в совершенство формы. Должны ли мы оставаться беспристрастными, как японские обезьянки, и принимать ад за искусство? Акутагава оставляет этот вопрос открытым — и, кажется, в этом и есть самое сильное, на что он способен.
Высшая оценка. Не потому, что читать легко — читать тяжело. А потому, что после этих страниц смотришь на любую «вызывающую» ширму уже иначе. Беспристрастные соучастники зла …