Японская Травка (рецензия Шер ля Ви)
У меня есть одна маленькая странность: иногда, на вечерней заре, я люблю выйти на балкон покурить. В чём странность? Я давно бросил курить. Но привычка к медитативному созерцанию милой природы и мыслей, осталась. Словно я на кончике пальцев держу свою мысль, словно нежная мысль о смуглом ангеле, с которым я уже не вместе, лёгкой бабочкой села мне на палец: кто курил.. нет, кто любил, тот знает: порой сигарета словно бы пытается мыслить сама, даже помимо вас. Бог знает о чём она порой задумается, замечтается в ваших руках.
Даже становится стыдно: сигарета, милая.. ты снова мечтаешь о смуглом ангеле? О её милых бёдрах? И почему дым сигареты так часто повторяет милые силуэты именно женских бёдер? Я не закуриваю сигарету. Девственница-сигарета в моих руках, словно нимфа в объятиях Пана. Когда-то, нимфы, спасаясь от погони сладострастного Пана, превращались в речку, деревце или травку, а в 21 веке — в сигарету, в задумчивых и нежных руках мужчины.
В доме напротив, на балкон выходит курить женщина, и мне кажется, она заметила, что я курю незажжённую сигарету. Иначе почему она мне ласково улыбается? Ах, если бы она могла заглянуть и в мою спальню.. Там у меня в постели — лежит мёртвый друг (томик Мисимы). На столике, стоит фотография ангела в зелёной футболочке, с которым я расстался, и рядом с ней стоит открытая и дорогая бутылка вина: существующего лишь в моём воображении.
Похоже на печальную музыку Гёльдерлина: в начале 19 века был такой немецкий поэт, который сошёл с ума от несчастной любви, и конец жизни он проводил на чердаке, где играл на сломанном и совершенно беззвучном рояле: музыку тишины и своей боли. Судьбы. Было в этой музыке что-то от сигаретного дыма. От трагической красоты рассказа Мисимы — Сигарета.
Смуглый ангел, помнишь ли ты, как мы с тобой загорали на пляже. Ты была в своём роскошном чеширском, чёрном купальничке. Тебя ласкало солнце.. ласкало так интимно, почти 18 +, медленно поднимаясь от твоих милых ножек, к бёдрам, ягодичкам, спине - замирая на шее: ты прикрывала глаза в этот миг и улыбалась мне.. но я почти не ревновал. Тебя почти так же ласкало и море, и ветер, и дождь и мои сны и стихи. Тебя хотел целый мир, вся земная красота. В какой-то момент я не выдержал и стал вместе с солнцем ласкать тебя: оно ласкало тебя снизу вверх; я - сверху вниз. Губы солнца и мои губы, встречались на твоих милых и сладостно-тёплых бёдрах, и тогда ты уже чуточку ревновала меня - к солнцу.
А потом я достал сигарету, словно после хорошего секса, провёл ею, словно пёрышком ангела, по твоим нежно вспотевшим плечам, подмышечке, спине и бёдрам.. сигарета пропиталась тобой и нежно потемнела, словно прикрыла глаза в блаженстве: так мутнеют сладкой истомой глаза женщины после хорошего секса. Я дал сигарете высохнуть на солнце, словно и оно целовало сигарету, и потом я закурил её.. этот нежный и пряный вкус мне не забыть никогда, любимая. Мне мало было дышать тобой, мне хотелось вдохнуть тебя, и задержать в своих лёгких, и лёгкими, словно губами ангела, прошептать на выдохе: я люблю тебя… и мои слова, как в раю, стали зримыми, как цветы, пересаженные в воздух.
У Мисимы вышел медитативный рассказ, похожий на экранизацию хокку Басё. О мечтательном и одиноком мальчике, влюблённом в поэзию: его никто не понимал, школа была для него как тюрьма, где учителя, словно Мидасы наоборот (У Мисимы иначе — алхимики), учили детей — превращать чудо жизни, в нечто лживое и блестящее, и уверяли себя и детей, что это — золото. Так они убивали в детях детство и душу, подготовляя их к смерти — быть взрослыми.
Мальчик мучился вопросом жизни: в чём тайна детства и юности, и почему она исчезает, когда ты открываешь эту тайну, как шкатулку, на пороге взросления и она оказывается пустой? Может в этом тайна жизни? Она — пуста, в ней нет смысла, нет бога, нет любви.. Тургенев бы сказал: дым.. всё дым в этом мире. Красивые завитки дыма, такие же таинственные, как райские цветы на заиндевевшем окне.
А мне подумалось: может не нужно открывать эту «шкатулку» детства? Это так же грубо и нелепо, как порыв учёных в 18 веке: они вскрывали скальпелем прекрасное тело человека, ковырялись в нём, с энтузиазмом маньяков-аутистов, и говорили с гордой улыбкой: души не существует! Мы всё исследовали, все закуточки тела! Иногда, по ночам, когда я не могу уснуть и мечтаю о тебе, смуглый ангел, я кажусь себе — живым конвертиком, даром что завёрнут в одеяло в этот миг..
Представляешь, любимая? Я не пишу тебе писем.. долго не пишу, и вдруг, ты получаешь огромное письмо, размером с меня. Я сам - письмо. Да что там письмо: Москва. Ночь. Звонок в дверь твою на 23-м этаже. Дверь открывает твой любимый человек, зевая и почёсывая свою мужественную волосатую грудь, как у Мисимы, и.. улыбается. И зовёт тебя: милая.. кажется, это к тебе, твой друг. Тот самый, со странностями. На пороге стою я, голый, завёрнутый в одеяло с узорами дельфинов, выбросившихся на травку, на моих ногах - лиловые, улыбающиеся тапочки, в руках - букет алых роз: я — пьяный лунатик.
Отдаю розы твоему любимому, целую его в губы, и, с чувством выполненного долга иду к лифту. Целую лифт, на котором ты ездишь, ибо это ангел, который носит тебя на руках, каждый день: я ему безумно завидую и мечтаю стать после смерти — лиловым и влюблённым в тебя лифтом. Ах, как бы мы сладко застревали на 22-этаже! Гаснет свет.. и лифт наполняется бабочками, которые целуют твои милые плечи, ножки, носик.. Ты бы из лифта выходила вся зацелованная бабочками, чуточку в помятом платье, с растрёпанной причёской, но с блаженной улыбкой и сладостно-замутнённым взором.
Однажды, школьные товарищи поймали нашего героя и хотели насильно запихнуть его в спортивную секцию: он был худенький и бледный. А Нагасаки (гг), чурался их, чурался их пошлых стремлений и идеалов: у них были постоянные грязные разговоры о женщинах. Они бравировали этим: «ты наверно ещё ничего в жизни не знаешь. И самого главного не знаешь, самого сладкого..» И пошло, мерзко улыбались, и в душе Нагасаки поселялась тихое отвращение… к женщинам.
Замечали, как красота, или стихи, или само святое слово — Любовь, в устах пошляков, обессмысливаются, затираются? Есть в этом что-то от насилия над нимфами в древней Греции. И что ужасней всего.. мы, привыкшие с умным видом говорить о феминизме, гуманизме, сострадании к жертвам насилия… чуть только свернули с бетонной тропки морали — сразу превращаемся… не знаю в кого, но в кого-то мы превращаемся, ибо мы очень легко и со злобным сладострастием, глумимся и презираем изнасилованные толпой и моралью — святые понятия, нежные слова, и даже нежные поступки, лишь потому, что схожие поступки есть у пошлых кретинов, которые их обессмыслили.
Нагасаки любит бродить вдали от людей и школы, в девственном лесу, подолгу созерцая там дивное маленькое болото, в котором, как сомнамбулы, медленно передвигаются осенние листья. Похоже на нашу душу и жизнь: как бы не были они грязны, в них есть этот таинственный лунатический свет. Зов куда-то.. в сторону, дальше от Этого мира.
Нагасаки, как поэта, преследуют нежные видения, словно он — живое стихотворение Лермонтова, о сосне, которой снится на холодном утёсе, прекрасная пальма в далёкой стране. Ему мерещится, то пурпуровое чудо — деревце сливы в цвету, то дом, который похож на корабль.. Его душа словно рвётся куда-то.. за облака, в сторону от пошлых идеалов людей, смеющихся над поэзией и красотой.
Однажды, блуждая в смуглых сумерках леса, так похожих на одну московскую красавицу, он встретил двух мальчишек из старших классов, которые тайно курили, сидя на травке (в японских школах могли выгнать за курение в школе). Эта встреча перевернула жизнь Нагасаки. Словно он встретил в лесу.. прекрасных эльфов, или ангелов. Нагасаки угостили сигареткой, и.. он откинулся на травку, и сердце его затерялось в облаках. По крайней мере моё — затерялось, потому что я засмотрелся на закладку в книге, которую сделал из фотографии московской красавицы: ангел в зелёной футболочке.
Через сорок минут, я принял душ, выкурил незажжённую сигарету, выпил бокальчик роскошного французского вина (Шер ля Ви) — выдуманного мной, и продолжил чтение Мисимы. На моих губах играла.. да что там играла — танцевала, с грацией Нежинского, улыбка. Замечали, как у некоторых людей, после ночи любви, или письма от любимого человека, на лице сияет странная улыбка, словно это не улыбка — а, помада ангела, и в этой помаде, словно в душе и счастье, воспоминаниях, нежно перепачканы губы и лицо человека?
Вот что делает со мной твоя фотография, смуглый ангел: твой носик — позабористей героина. К нему привыкаешь с первого поцелуя.. Ох, не случайно тебя называют — Травкой. Спорим, твой любимый человек не привык к твоему носику так блаженно, как я, и его не ломает от разлуки с ним, даже если разлука длится пару часов? А меня ломает.. без твоего носика. Ну ты только посмотри на этот милый, улыбающийся носик на фото! Снова принял душ. Выкурил две незажжённые сигареты и допил чудесное вийонское несуществующее вино. Продолжаю рецензию через час, с блаженной и чуточку уставшей улыбкой на лице и судьбе.
Когда Нагасаки лежал в травке, голос мальчика, который дал ему сигарету, был для него как голос свыше. Как чеширские голоса Жанны Дарк. Я даже засомневался: а простую ли сигарету курили мальчики? Во всяком случае, забавно было читать, как Нагасаки возвращался домой и ему казалось, как и многим из нас в юности, что от него пахнет сигаретами и что родители об этом узнают. Разумеется, тут тонкий символ: сигаретный запах — это крылья, которые не спрятать и не скрыть. Как в любви. Правда, мой смуглый ангел?
А потом была новая встреча, уже в школе. И снова этот старшеклассник-ангел, и его дружки, словно в Нарнию взрослых, они увели Нагасаки в подсобку, или что-то вроде этого, там где спортсмены переодевались. И.. для Нагасаки, запах сигареты, странным образом срифмовался с этим запахом, мускатным и пряным запахом пропотевших тел мальчиков и загрустивших вещей. И снова мальчик из старшего класса достал сигарету. И Нагасаки спросил сигаретку и для себя..
Тончайший момент. Душа словно просила другого, в чём она нуждалась, как цветы — в солнце, а тело, губы — спросили зачем-то, сигаретку. Так иногда бывает и в любви. Мы сами путаемся в своих желаниях и сомнениях, и желаем чего-то смертельно… а губы зачем-то говорят что-то грустное, любимому человеку, словно он умирает от жажды по вам, а вы ему даёте — веточку клёна, или грустные слова: давай останемся друзьями (что для влюблённого звучит так же безумно, как если бы он умирал от жажды, а вы ему сказали: давай будем енотами? Или апрельским дождём..) или печенье, или.. сомнение, пряное и мускатное, как подгоревшее печенье Мадлен.
В эту ночь, Нагасаки лежал в постели, ему не спалось, и вдруг за окнами раздались звуки пожарной сирены.. И мальчик вскочил, голым, и подбежал к окну. Впрочем, быть может ничего этого не было. Каждый сам, в меру своего открытого или надорванного сердца, поймёт тайный символ рассказа. Зная биографию Мисимы, не сложно предположить, что этот пожар — тайный отсвет в его душе, разгорающейся бисексуальности, а быть может это огонь чистой поэзии, или трагической судьбы.. любви. Страшно и прекрасно, когда любовь — равна судьбе. Почти как солнечное затмение: луна и солнца блаженно равны. Вспоминается стих Фета: Когда читала ты мучительные строки.. (заканчивающееся словами: там человек, сгорел).
Ну вот, рецензия дописана. Мой взгляд, словно партизан-лунатик с цветами незабудок, нежно ползёт по столу к фотографии смуглого ангела, в зелёной футболочке. Боже мой, зачем ты так искушаешь меня, ангел? В третий раз уже… у меня так обезвоживание будет. Жара. А это такой маленький рассказ Мисимы..
Пойду приму душ. И сигарету там закурю. И вино возьму в душ, бутылку дорого и роскошно выдуманного французского вина Шер ля ви. Надеюсь, воду не отключат, иначе это как в романтической палате для душевно больных: под несуществующем душем, я курю незажжённую сигарету. Просто стою в ванне, голый, с фотографией смуглого ангела.. и с сизым томиком Мисимы. Словно три грустных любовника, принимающих душ в ласковой и моросящей тишине.
61 понравилось
