Сын негодяя

И надо быть осторожным со словами «свои» и «враги», потому что история написана победителями.

Он не заплатил за прошлое. Заплатить - не значит отсидеть в тюрьме, это значит посмотреть в лицо самому себе. И сказать правду мне. Он отвечал перед судьями, но не перед своим сыном. Им он кричал о несправедливости. А мне преподносил выдуманную реальность. Как будто так ничего и не понял и ни о чем не жалеет.

Твой отец был не на той стороне.

Тебя не очень волновала суть вещей, был бы блеск.

– Помни, что во время войны один процент французов сотрудничал с немцами, один процент сопротивлялся, а девяносто восемь сидели с удочкой.

День был чернее ночи. Дождь колошматил стекла – просил пустить его в дом. На минутку. Только глотнуть пивка.

Ей так досталось от людей, что она любила только животных.

Я вспомнил отца, каким знал его в детстве – нависающую надо мной грозную тень, – вместо ласки я получал от него только побои. Он лупил меня всегда. Дрессировал сына, как собаку.

Обрати свои слезы в чернила.

- Какой смысл судить кого-то спустя сорок лет? - помню, фыркнул однажды отец.

- Потому что время не стерло память, ни личную, ни коллективную, - ответил ему Пьер Трюш.

Матери до сих пор оплакивают своих детей. Некоторые из бывших депортированных рассказали нам, что все сорок лет не спят по ночам. Приговор должен быть вынесен, потому что люди должны понять, что такое преступление против человечности. Этот приговор должен стать частью нашей цивилизации.

– Про это всё давно известно.

Так ты сказал мне. И опять был не прав.

К свидетельской трибуне подошел Исаак Латерман, и после первых же его слов весь зал оцепенел.

– Коры на деревьях не осталось на высоту человеческого роста, всю съели. И траву тоже съели.

Еще один свидетель – Отто Абрамович. Он говорил, потупившись.

– Один человек сделал лезвие из крышки консервной банки, отрезал им куски от ягодицы мертвеца и ел.

Тут он поднял глаза.

– Я видел, как едят человечину, господин председатель.

Первый во Франции процесс по делу о преступлении против человечности. Настоящий, честный процесс, по всем правилам. Не то что балаганные чистки на скорую руку с приговорами, вынесенными от имени Истории, а не Правосудия. Время, когда требовали «оба ока за око и всю челюсть за зуб», прошло. Франция собиралась судить изменника-палача. Свести его лицом к лицу с жертвами.

Увидев меня, мама встала из-за стола:
– Сынок! Вот это сюрприз!
Я давно не видел, чтобы она улыбалась. Веселье в семейные обязанности не входило.

Франция стала другой, но работа у мамы осталась та же. Красный и синий карандаши, чернильная печать, дать или не дать разрешение на строительство в зависимости от резолюции начальства, наложенной на документ. Как и в жизни, она ни разу не решилась вмешаться в ход вещей. Изменить «нет» на «да». Сделать шаг в сторону. Раскладывала запросы по папкам и ставила штамп, какой велели.

одно дело рассказывать сыну, что ты – секретный агент, летчик-истребитель или тайный советник генерала де Голля, – подобная выдумка льстит рассказчику и ослепляет слушателя. Но SS? Кто станет хвастаться тем, что предал свою страну и примкнул к худшему врагу, чтобы убивать мужчин и женщин, сражающихся за свою землю? Какую славу может принести такая мерзость?

Из одной-единственной страницы протокола я узнал, что ты, легионер "Триколора" и солдат NSKK, хотел сражаться в форме американской армии бок о бок со своими старыми армейскими друзьями. Ты, выставлявший себя доблестным антибольшевистским рыцарем в шлеме, со щитом и мечом, врагом Сопротивления, носил партизанский берет и повязку. Ты, с твоих слов, черный солдат Waffen-SS, готовый умереть за то, чтобы избавить нас от советского гнета, носил прятанный у середца красный билет товарищей-большевиков.

Я был потрясен. На исходе процесса я думал, что теперь слова вновь обретут точный смысл. Что преступление Клауса Барби навсегда останется только его преступлением. Что никакого полицейского, даже самого поганого, никогда не станут обзывать эсэсовцем. Никакого адвоката никогда не смешают с его подзащитным. И оказался неправ. Толпа старалась всех растерзать. Полицейские вооружились дубинками и лупили вслепую. Ненависть хлынула и на журналистов с оранжевыми бейджами - все они заодно!