Воркута

Но Илье не нужны были Мальдивы и их расслабленная нега. Его ждала Воркута - она готовилась распахнуть свои ледяные объятия и сделать его причастным.

Он вернулся домой, когда на Воркуту легли мягкие сиреневые сумерки. В Дупликации странно текло время, ему казалось, что там он пробыл всего пару часов, а здесь уже прошел день. Тихо падал крупный снег, и прохожие будто замедлились, плавно и медленно перемещаясь в снегопаде, словно рыбешки в аквариуме.

Он обращался к ней в женском роде, почему-то Илье казалось, что в Дупликации есть что-то женское - она ведь рожала эти уродливые миры, словно мать.

Воркута, как пробный камень, испытывала, давила, пыталась сломать. И в этом рождалась какая-то особая истина, особенная сила.

Кладбище вообще унылое место, а кладбище в полярной тундре - унылое вдвойне.

Ему надоело бесконечное пьянство, надоело тошное мутное чувство, сотканное из вины и вечной неприкаянности. И самое плохое - ему не к кому было с этим пойти. Только сейчас он понял, что, сбежав от матери и нереспектабельного брата, которого стоило стыдиться, он не приобрел ничего.

В том, как Надька махала при ходьбе пухлой рукой, как озадаченно щупала свои сгоревшие волосы, было что-то наивное и детское.

Поселок Комсомольский был похож на медленно разлагающийся труп: пятиэтажки с пустыми проемами, крошащиеся кирпичом фасады, безнадежные мертвые провалы крыш. В окне с лопнувшим стеклом тихо трепыхалась серая от грязи занавеска, когда, очевидно, бывшая белым тюлем.

Из-под кресла высунулся тощий рыжий кот с белой грудкой, потянулся носом к гостю. Осташ топнул на него и крикнул:

• Пошел вон, сволочь! Одна шерстюга от него. Как мать померла, выкинул этого ублюдка во двор, так он в форточку залез!

Они пили коньяк и закусывали его чипсами, и Илья на минуту испытал то самое уютное и теплое чувство, которое бывает только тогда, когда ведешь задушевные разговоры на кухне старой хрущевки.

В юности он был в поселке всего пару раз - ухлестывал за девчонкой, и в его памяти Хальмер-Ю остался хоть и небольшим, но людным и живым: деревянные бараки, высившиеся постройки шахты на горизонте полярной тундры, гомон около магазина. Сейчас поселок был похож на разложившийся труп. Плоть его - кирпичи рассыпающихся зданий, доски бараков - прели и гнили под снегом. А кости - балки, перекрытия - стояли мертвенно и пугающе, выбеленные ледяным ветром и морозом.