Муравьиный бог: реквием

«Штрашнее смерти, Петька, только помярать».

Зажмурясь, с камушком в руке, стоишь на берегу, одним движением разбить способный зеркальное движение птицы в облаке пруда и тишину на крик, рождающий ответ в вершинах сосен, в неба глубине и отвечающий всегда.

С холодными обрывками тумана бежали между мыслей облака, а мысли были так, без мысли, ни про что.

Лило-лило, секло цветы, вбивало в топь петрушку, бурьян, крапиву, лебеду.

Поднявшись до знакомого предела, солнце катится за лес, и странно, что у неба есть такая высота, с которой даже этот мячик падает обратно.

Жизнь, заведённая седьмым июнем с дачных переездов, шла к концу. Подкрадывалась осень.

Порталом двух берёз втекает небо, ворона каркает, кукует срок кукушка, и яблоко надкушенным лежит.

Уже шиповник добирает вес, поеденный дорожками жучья треклятого щавель извял, крыжовник ссох в изюм, устало лето.

И долгий белый день, длиннее целой жизни, а жизнь ещё длиннее дня, когда она из этих длинных белых дней.

Сужая круг костра, в огне плясали золотые язычки, рубиновые лапки, быстрокрылые тельца; преодолев границу, вспыхнув, исчезали мотыльки, кто в свет, тот пшик – и нет, пшик-пшик – и нет.

Убогая скатёрка на столе, курящий облаками свет луны на краешке подушки, лампадки огонёк, старухи шепоток:
– Владыце ны, избави нас от враг…
И яблоки всю ночь по крыше сами.

В квадрате чёрного стекла среди космических пустынь под солнцем лунные холмы, седые ленты призрачных дорог, путей неведомых Его, непостижимых. Меж тысячи планет движением ветров небесные стада восходят на Сион, обители слепых, живущих в бездне.

…а надоест – то лист перевернуть, а если страшно там, какой-нибудь содом или распятие, от любопытства с ужасом застыв, смотреть, как неподвижно кровь стекает глянцем, как умирает человек, разглядывая близко лица зрителей, убийц, и чувствовать горячее в ладонях, холод в пальцах, и умирать и убивать, и быть свидетелем убийства, одним из них, и тем, который на кресте, и, смерть не выдержав, перелистнуть страницу, морем зашагать, идти и забывать, листать, листать, уже не забывая никогда.

За дальним лесом догорал закат, река курила, над полем, вознесённая туманом, парила в небе каланча водонапорной башни, на красном чёрная стена со ржавой лестницей на небо, с горящим солнцем в блюде вышки стражевой.

По воздуху клубничного варенья плывут к огням веранд рогатые жуки, оса в янтарном мёде вязнет, смерть сладка, над бархатным ковром демисезонных примул, в какие Пётр-апостол уронил от Царствия Небесного ключи, гудят устало пчёлы.

Оранжевое солнце в кружке плавит ложку, она кривится, тает; вынешь – как была.

Когда-нибудь?.. Вот так вот, вдруг? Или сейчас? Совсем сейчас, теперь.

Сцветает лес, далёкий косогор, над ним колодец неба звёздами засыпан; огромный пёс сторожевой, отпущенный с цепи, бредёт невидимой тропой; невидимых существ перелетают тени, скрипят и шепчут, только подойди – и в темь провалишься такую, что сам себя не вспомнишь как зовут.

День пах походом лыжным, бездонным озером и дымной полыньёй, как будто подо льдом в реке уху варили и рыбаки, сидевшие кругом, горячий суп черпали сразу в котелки. Оранжевого солнца циферблат в волшебном городе, на золотой горе, какую охраняет огнедышащий дракон с пылающим под брюхом снегом.

Она ещё спала, он, прислонясь к оконному стеклу, таращился сквозь проступившее с той стороны окна лицо своё на тающие звёзды, на безмятежный сад, менявший постепенно цвет теней на восходящий свет.