Муравьиный бог: реквием

…билета два на их кораблик, по какому больше места не займёшь, а только так, на память… Как будто можно море так забыть, как забывает нас оно.

День был арбузной хрусткой коркой снеговой, свистящим крепким ветром вниз горы, летали между сосен белки, и красногрудые, как на раскрасках, снегири ссыпали с веток сахарную пудру…

Чирикая, стуча, мыча, бренча, жужжа и лая, день погружался в сумерки протопленной калёным зноем ночи…

Не удивляйся ничему, всё, что представил, – есть.

Подумай – и переходи… подумай, не ходи! Но пропуск хода – тоже ход.

Особая усталость сна, в каком набегался, летал, ходил, жил-жил – и снова: живи, беги, иди, лети. И верно помнишь, что летаешь просто, и можно очень-очень высоко, так высоко, что стать невидимым с земли, что стоит только захотеть, и напрягаешь пятки, только оторви.
И пятки поднимаются с ковра, соскальзывают тапки, и ты летишь, кричишь им всем: «Лечу-у-у!..»

На синих неба парусах протяжный шум лесных корон соединяет в хор осмысленной гармонией всего. Всё бесконечно.

Ещё стояла память сонным облачком парным и растворялась, отдалялась, тая. Летучие медлительные пятна-рыбы плыли, качая воздух золотом хвостов, продляя свет, как если спрячешься в сарай, а солнце в щель досо́к сквозь темноту прожектором высвечивает странный танец пы́лек, в тень исчезающих бесчисленных существ, застигнутых врасплох лучом в своём кружении. Существ, невидимых во тьме и существующих на свет, и миром ласково манит из глубины подушки воскресающее солнце.

За облаками солнце тускло тлеет, и вдруг прожжёт крестом и разольётся синевой.

Снег розовеет за окном стеклянно, снежинки мельтешат, метель… На подоконнике из желудей родителям подарки, и тускло лампочка горит.