Муравьиный бог: реквием

Когда не знаешь, хорошо. Не знаешь и не знаешь. Вот если, например, паук на голову упал и ползает, а ты не знаешь, лучше же, чем знать.

– Вот люди-то пошли, такие разве были…
– Да раз пошли, то было от кого.

Таинственный покой, таинственный поток, живая правильность времён, на смену жизни – сон, на смену жизни – жизнь; и общий гул отдельных голосов, как колокольный звон, река несёт за поворот к зиме по лету.

С обеда снова дождик зарядил... Верандой стоял варёный яблоневый пар, и можно было рисовать в окне смешные морды, скрипя противно пальцем по стеклу.

И вечность позади, и вечность вперёди, и между вечность.

Улыбка, шёпот, звук в «сейчас», секунды вытекают из минут, за ними новые идут, «сейчас» не вертится назад, невозвратимо.

По осени в тебе старик смотреть не хочет на этот мир, заплаканный дождём, но бог медов и пчёл, медведь ли, леший, не умирает под землёй, а засыпает до весны, когда под талой корочкой из льда разлита в лужах тёмная вода, и в ней, как солнечные зайцы, кочки, островочки, ёжики зелёные весны по кромкам сини-неба, цветы слепящей белизны из-под земли, и первый шмель, от сна едва летучий, садится в жёлтый венчик, коронованный весной и божьим глазом, в нос тебе глядит.

«Сейчас» прошло – и снова было, остановилось на самом себе, себя сменяя на себя. «Сейчас», за ним «сейчас» такое же почти, уже другое. Начнёшь в «сейчас» – закончишь в следующий раз.

Тук-тук, стучат в окно седые мотыльки, и мошки нимбами кружат над нимбами ромашек, со всех сторон кузнечики трещат, как будто не снаружи, а внутри, как сам трещишь, гудишь, жужжишь, когда глаза закроешь. Откроешь – небо над тобой, закроешь – нет.

Картошка в прахе серая, дымит, с руки на руку прыгает и жжётся. Разломишь – чёрная дотла, пустая, как гнилой орех.

Безжалостно небесный дворник мёл за горизонт похожие на клочья пёсьей шерсти пряжи; они летели снова вкривь и вкось, осенней тяжестью ложась на мятенькие крыши. Промозглой сыростью валилось на забор, и быстро втягивало небо печные сизые дымки, как паровоз, который всё стоит, стоит, а если вдоль пойти, покатит, побежать – помчится, хоть так и будет всё стоять.

Часы идут всё дольше, дальше. Вперёд от тех, кого ты ждёшь, вперёд без них, толкают в спину – тик-так – вставай, тик-так – иди обедать, ужинать, ложись, вставай, иди…

Собрание вещей на чёрный день – «на память», «пригодится», своей пронзительной и страшной бедностью похожих на грустное приданое судьбы, что в чемоданах старых бросит в кузов хмурый грузчик и ржавый грузовик покатит на погост.

Курган, как сказочный медведь, уснул, вздыхает мягкой шубой. Отрезан бесконечной синевой, чернеет лес, по сточным желобкам стекает небо, и водяные звёзды падают с промокшего крыжовника в траву, стекают по стеклу и растворяются в земле.

Вечность под стук стенных часов: «Всё будет тик… всё будет так», – в ничтожном настоящем, погружающемся в мрак, как спичку ветер задувает одинокий птичий крик.

В зелёной синеве вдруг вырастал и тут же плавился лесок, плавучий остров, лениво опуская гриву, конь небесный превращался в колдуна, шагавшего над полем, и борода небесного царя мела бесчисленные звёзды, туманом опускаясь на траву.
– Вон бог идёт, – сказала Сашка.
– Где?
Но бог уже растаял.

Здесь крепко помнят старину, здесь ей живут, уснув во времени счастливом: то память – ножка хрусталя, то треснувшая ваза, то записка, то вырванная с корнем ручка от стола, как зуб гнилой…

И майский гром, и летний ливень сменит дождик затяжной, запахнет сыростью и холодом в дому, и ветер яблоки последние стряхнет, и листопад укроет садик голый курганным золотом берез. Ты жив, пока не устаёшь от чуда, жив, пока травинка чудом кажется тебе.

Поток лучей, сочащихся сквозь щель, на миг высвечивает глазу бытие иных существ, их звёздный путь в галактике сарая. Пылинка в грани световой, снежинка в круге фонаря – планета.

Жизнь вечна вечностью войны.