12 yıllık esaret

В некоторых кругах бытует ошибочное мнение, что раб не понимает слова «свобода» – не может осмыслить его идею. Однако даже на Байю-Бёф, где, как я понимаю, рабство существует в своей наиболее отвратительной и жестокой форме, где оно демонстрирует черты, совершенно неизвестные в северных штатах, и здесь самые невежественные из невольников обычно хорошо понимают его значение. Они прекрасно видят те привилегии и свободы, которые принадлежат вольному человеку: свобода дарит его плодами собственных трудов и радостями семейного счастья. Они не могут не замечать разницы между своим собственным положением и положением даже самого нищего белого. Они хорошо сознают несправедливость законов, которые дали белым право не только присваивать плоды их труда, но и подвергать невольников незаслуженным и ничем не спровоцированным наказаниям (а у них при этом нет ни права сопротивляться, ни возможности протестовать).

Прошлым летом Август имел несчастье вызвать неудовольствие надсмотрщика, грубого и бессердечного животного, который жестоко исполосовал его кнутом. Август бежал. Добравшись до тростниковой скирды на плантации Хокинса, он затаился на ее верхушке. Все псы Кэри были пущены в погоню за ним (их было около пятнадцати), и вскоре они взяли след, ведущий к его укрытию. Они окружили скирду, лая и скребя когтями ее бока, но не могли добраться до жертвы. В конце концов, привлеченные лаем гончих, подъехали преследователи, один надсмотрщик влез на скирду и сбросил Августа вниз. Когда тот скатился на землю, вся стая бросилась на него, и не успели разогнать псов в стороны, как они уже изглодали и изувечили его тело самым ужасным образом; в сотне мест их клыки проникали в мясо до самой кости. Его подняли, привязали к мулу и отвезли домой. Но это было последнее из несчастий Августа. Он прожил до следующего дня, а потом смерть пришла к несчастному парню и милосердно избавила его от мук.

Уайли скрылся, да сделал это настолько тайно и осторожно, что сбил с толку и посрамил всякую погоню. Шли дни и даже недели, и никто ничего о нем не слышал. Эппс только ругался и сыпал проклятиями. Это была единственная тема наших разговоров, когда мы оставались одни. Мы только и делали, что гадали, что с ним сталось. Одни предполагали, что Уайли мог утонуть в каком-нибудь байю, поскольку не умел плавать; другие – что его, возможно, сожрали аллигаторы или ужалила ядовитая мокасиновая змея, чей укус приводит к верной и быстрой смерти. Однако все мы испытывали теплую и сердечную симпатию к бедняге Уайли, где бы он теперь ни был. Множество искренних молитв слетало с уст дядюшки Абрама, прося подмоги и безопасности для странника.

– Все, что я могу сказать, хозяин, – отвечал я, – что это неправда. Как мог бы я писать письма, не имея ни чернил, ни бумаги? Да и не хочу я никому писать, у меня и друзей-то живых на всем белом свете нет. Этот Армсби – лгун и пьяница, как говорят, да ему вообще никто не верит. Вы знаете, что я всегда говорю правду и никогда не ухожу с плантации без пропуска. Так вот, господин, я понимаю, что задумал Армсби, совершенно ясно понимаю. Разве он не хотел, чтобы вы наняли его надсмотрщиком?

– Да, он хотел ко мне наняться, – подтвердил Эппс.

– В том-то и дело, – продолжал я. – Он хочет заставить вас поверить, что все мы собираемся сбежать, и тогда, он думает, вы наймете его надсмотрщиком, чтобы за нами приглядывать. Он просто взял да и выдумал всю эту историю, потому что хочет получить место. Все это ложь, хозяин, вот помяните мое слово.