White Oleander

Что такое сорняк, в самом деле? Растение, которое никто не сажал? Семечко, упавшее с пальто прохожего, то, что никому не принадлежит? Или то, что растет в неположенном месте? Разве это не просто слово, ярлык, окруженный соответствующими суждениями — «бесполезный», «бессмысленный», «ненужный»?
Восхититься «ягуаром», назвать красивой японскую ширму, которой две тысячи лет, может каждый. Лучше быть ценителем заброшенных рек, цветущей горчицы и радужных переливов на шее уличного голубя. Я вспомнила ветерана с кастрюлей на плите, старушку, которая кормит голубей за «Кентукки фрайед чикен». А как же продавец божьих коровок, синева его глаз под черными прядями с прожилками седины? Ивонна, я, Ники, Пол Траут, может быть, даже Сергей и Сьюзен Д. Вэлерис, почему бы и нет? Что такое каждый из нас, если не пучок сорной травы? Кто может измерить ценность человека? Какова, например, ценность четырех вьетнамских ветеранов, играющих в покер по вечерам возле рынка на бульваре Глендейл? Может, весь мир зависит от них, может быть, это мойры или музы. Сезанн нарисовал бы их углем, Ван Гог изобразил бы себя среди них.
Ночью мне опять приснился тот старый сон: серые парижские улицы, каменный лабиринт, окна, заложенные кирпичом. В этот раз там были еще толстые стеклянные двери с изогнутыми ручками «ар нуво», все они были заперты. Я должна была найти мать. Спускалась ночь, из подвалов выходили темные фигуры. Я звонила во все квартиры, открывали женщины, похожие на нее, улыбались, некоторые даже называли меня по имени. Но ее не было.
Наконец я увидела дверь и поняла, что она там. Колотя в толстое стекло, я кричала, просила мать впустить меня. Дверь вдруг подалась, и, вбежав, я увидела в окно, как она уезжает со двора в маленьком красном автомобиле. На ней было афганское пальто с бахромой и большие темные очки поверх невидящих глаз, мать откинулась на сиденье и расхохоталась. Я бежала за ней с криком и плачем.

Все мои матери. Как волшебницы, созванные на крещение в сказке, все они преподнесли мне подарки. Мне достались щедрость Оливии, ее умение разбираться в мужчинах, искренность и нежность Клер. Если бы не Марвел, как могла бы я проникнуть в тайны типичной американской семьи? Если бы не Ники, научилась бы я когда-нибудь смеяться? А Ивонна, mi hermosa, подарила мне настоящую мать, родовую, не ту, что сидит за колючей проволокой, — ту, что живет где-то внутри. Рина украла у меня гордость, но дала взамен нечто большее — научила собирать брошенные вещи, составлять из обломков то, что можно починить и перепродать.

Теперь они все живут во мне, я вылеплена всеми руками, через которые прошла, — неважно, равнодушными или любящими. У Амелии Рамос, этой эстетствующей сучки, я научилась стоять за себя, трясти прутья решетки, пока не получу то, что мне нужно. Старр пыталась убить меня, но это она купила мне первые туфли на каблуках, заставила задуматься о существовании Бога. От кого я могла теперь отказаться?