White Oleander

А сейчас мать звала меня - мне не нужен был телефон, чтобы это понять. Я слышала ее голос, кровь у меня в жилах шептала ее имя.

Это не был холодный голубой цвет арктического утра, горевший в глазах матери, это была теплая, нежная, жалеющая синева, чистейший и яркий свет. Небо Рафаэля. Если не видеть горизонт, легко поверить, что это чаша. Меня гипнотизировала ее совершенная округлость.

- Наверно, ты русская, Астрид. Русские всегда спрашивают, в чем смысл жизни. - Она скорчила длинную унылую мину. - В чем смысл жизни, maya liubov? Во всем виноват наш плохой климат. Здесь, в Калифорнии, дорогая Астрид, никто не интересуется смыслом жизни. Ахматовой приходилось плохо, а у нас есть пляжный волейбол, спортивная машина, есть чем набить брюхо.

— Ты его любила?
— Я не хочу касаться любви, этого семантического крысиного гнезда. У нас был довольно жаркий секс. Из-за этого на многое закрываешь глаза.

Если есть отец, работающий по ночам, то должна быть и мать, которая ловит в тишине щелчок замка, когда он возвращается.

Теперь я жалела о том, что мать нарушила свои правила. Вот почему она так крепко держалась за них. Стоит нарушить одно, как пропадают все, одно за другим, как огненные снопы фейерверка четвертого июля взрываются тебе в лицо над автостоянкой.

Вот он, гений Кандинского, когда-то разбросанный частями по всему миру, а теперь собранный здесь. У каждого из владельцев был лишь кусочек мозаики, цельную картину можно было составить только на такой выставке, собрав в стопку детали, посмотрев на свет и увидев, как они сочетаются друг с другом. Это дало мне надежду словно когда-нибудь и моя жизнь приобретет смысл, если я сумею собрать все детали и одновременно взглянуть на них.

That was the thing about words, they were clear and specific — chair, eye, stone — but when you talked about feelings, words were too stiff, they were this and not that, they couldn’t include all the meanings. In defining, they always left something out.

I wanted to tell her not to entertain despair like this. Despair wasn’t a guest, you didn’t play its favorite music, find it a comfortable chair. Despair was the enemy.