White Oleander

Ей что, нужен был образец для подражания? Я чуть не расхохоталась. Когда Клер восхищалась моей матерью, мне хотелось похлопать ее по щекам — очнитесь! Ингрид Магнуссен могла бы ранить вас, даже идя мимо в ванную.

А теперь Клер прочла письма. Теперь она знает, что я отказалась рассказывать матери о ней. Как это, должно быть, ее обидело. Теперь я жалела, что хранила письма. Надо было выбрасывать их, словно рукописные проклятия. Как мне объяснить? Я не хотела, чтобы мать знала что-нибудь о вас, Клер. Вы — мое единственное везение за всю жизнь, ничего лучше вас у меня нет. Я не хочу давать ей ни одного шанса. Как мать возненавидела бы вас! Клер, она никогда не хотела, чтобы я была счастлива. Ей нравилось, что я презираю Марвел. Ей казалось, это делает меня ближе к ней самой. Художнику не нужно быть счастливым. То есть она думает, если я буду счастлива, она станет не нужна мне, я могу ее забыть. И она была права. Я действительно могла ее забыть.

— Она никогда не бывает там, где находится, — сказала я. — Она живет внутри себя.

— Как это здорово, наверно. — Клер обвела пальцем ручку кружки, словно щеку ребенка. — Вот бы я так могла.

Я была рада, что она так не может. Клер трогало происходящее вокруг, может быть, трогало слишком сильно и болезненно, но, по крайней мере, она на него отзывалась. А не вертела целыми днями что-то у себя в голове, высовывая наружу только кончики мыслей. Глядя на страницу «Кеньон» со стихотворением матери, я думала — интересно, всегда она героиня, всегда вне закона, всегда одна против всех. И никогда — обычная преступница.

— Настоящий художник — не то, что все остальные, — вздохнула Клер. — Он может изменить мир.

— Вы — тоже художник, — сказала я.

— Актриса. Да и этого обо мне не скажешь.

К тому времени я успела посмотреть пару фильмов с участием Клер. От пронзительной искренности ее героинь разрывалось сердце. Мне было бы страшно жить такой беззащитной. Последние три года я провела в попытках нарастить толстую шкуру, чтобы не истекать кровью всякий раз, натыкаясь на что-то. У Клер защиты не было никакой, она словно ежедневно снимала с себя еще один слой кожи. В одном из фильмов она играла профессорскую жену, нежную, испуганную, в длинном платье и жемчугах. В другом — женщину восемнадцатого века, отвергнутую любовницу, сосланную в монастырь.

И ни слова обо мне. Как ты поживаешь, Астрид? Счастлива ты или несчастна? Мне не хватает тебя. Словно годы и годы прошли с тех пор, как она могла меня потерять и боялась этого. Я вернулась обратно, в тень ее жизни. Теперь моим предназначением опять было делить с ней ее триумфы, вторить ее насмешкам над несчастными обожателями — я была нечто среднее между карманным зеркальцем и камерной аудиторией. Мне стало вдруг ясно, что теперешняя моя жизнь очень удобна для нее — надежное прозябание у Марвел Тёрлок, заключение в бирюзовом доме, вызревание таланта художника, человека, с которым ей когда-нибудь интересно будет пообщаться. А я ничего не хотела, только бы она была сейчас со мной, смотрела на меня, как на том тюремном свидании. Стремилась узнать меня, мои мысли, мои чувства.