Цитаты из книги White Oleander

Майкл выучил в армии русский и немецкий, он был армейской интеллигенцией — хотя сам всегда говорил, что это оксюморон.

На ипподроме я ни разу не была. Матери никогда не пришло бы голову повести меня в подобное место — под открытым небом, какие-то лошади, никто не читает книги, никто не думает о Роке и Красоте.

Боже тебя упаси заболеть добротой.

Если бы я знала, что такое уважение к себе, — сказала Клер из-за двери, — тогда, может быть, я ощутила бы его потерю.

Сей злые слухи, выпусти из дома любимую старушечью собачку, тому, кто стал расстроен и подавлен, скажи, что лучший выход - суицид.

I almost said, you're not broken, you're just going through something. But I couldn't. She knew. There was something terribly wrong with her, all the way inside. She was like a diamond with a dead spot in the middle. I was supposed to breathe life into that dead spot, but it hadn't worked.

К счастью, в классе, где я учусь, не обсуждают поступление в колледж. У нас обсуждают презервативы или способы пронести в школу пистолет.

Людей нельзя раскладывать по полочкам, как почту при сортировке. - проститутка, домохозяйка, святая.

In a perverse way, I was glad for the stitches, glad it would show, that there would be scars. What was the point in just being hurt on the inside? I thought of the girl with the scar tattoos at the Crenshaw group home. She was right, it should bloody well show.

Remember it all, every insult, every tear. Tattoo it on the inside of your mind. In life, knowledge of poisons is essential. I've told you, nobody becomes an artist unless they have to.

She was the one who always spoke for us. She was the goddess who threw out the golden apples. The would stoop to pick them up, and we'd make our escape. But when I reached into my pocket, there was only dust and dried leaves.

It was exactly the kind of thing she hated the most, a woman as a man's anything.

В Маршаллской школе сегодня был выпускной день, но я не видела причин идти туда. Мать тоже не пошла бы, даже если бы была на свободе. Ее интересовали только те церемонии, которые она устраивала сама. Пусть это все пройдет тихо и незаметно, как день рождения немолодой женщины.

Да, все мои горести стали татуировками, как она написала в одном из писем. Каждый дюйм моей кожи проткнут иголками и раскрашен. Я женщина-туземка, японский гангстер, ходячая картинная галерея. Подводите меня к свету, рассматривайте мои живописные раны, слезы, уколы в сердце. Если бы я предупредила Барри, может, ее удалось бы остановить. Но она уже сделала меня своей собственностью. Я утерла слезы со щек, вытерла руки о белого кота и потянулась за следующей пригоршней битого стекла.

Мать снова меня обняла. В этих крепких руках, в этих объятиях мне хотелось бы остаться навсегда. Можно ограбить банк, получить приговор, и мы будем вместе. Мне хотелось свернуться клубком у нее на коленях, раствориться в ее теле, стать ее ресницей, сосудиком у нее на бедре, родинкой на шее.

я начала понимать, почему матери бросают своих детей, «забывают» их в супермаркетах и на детских площадках. Раньше я не могла даже представить это хныканье, бесконечные мелкие просьбы, невозможность надолго оторвать от них взгляд.

Звезды бросались в редкие темные пятна на черном куполе, вверх или вниз, и сгорали. Просто развлекались. Им так нравилось. Мне хотелось открыть рот, как маленькой, и проглотить полнеба.