Цитаты из книги White Oleander

... жизнь — штука полосатая, как твои детские карамельки, но может подкинуть и косячок-другой, если будешь хорошо себя вести.

Матери не нравилось сентиментальное кино, она любила при случае процитировать Д. Г. Лоуренса: «Сентиментальность — культивирование в себе чувств, которых вы на самом деле не испытываете». Мать предпочитала мрачное европейское кино — Антониони, Бертолуччи, Бергмана — фильмы, где все умирали или хотели умереть. Кино Клер было похоже на приятные сны — мне хотелось прокрасться в происходящее на экране и жить там вместо сумасбродной красавицы в балетной пачке.

Инопланетяне всегда предпочтительней насилия.

Пошли в забегаловку на Вермонт-авеню. Скользнули в теплое влажное нутро мимо столиков на улице, где дрожащие курильщики прятались от дождя. Тут же нахлынули воспоминания: черные стены, запах овощного супа, ворох программок, листовок и бесплатных газет возле кассы. Даже смехотворно плохие аляповатые картины на стенах встретили, как старые друзья — зеленые женщины с отвисшими грудями и вампирскими зубами, барочные мужчины с эрекцией.

Я начищала зубной щеткой завитушки вилки. Уже сделала это вчера, но Амелии не понравилось, что на сгибах металл не очень блестел, и она заставила чистить заново. Я бы с удовольствием вонзила эту вилку ей в живот и съела бы без соли!

В ту ночь она не могла заснуть. Мы спустились в бассейн и плавали медленными тихими гребками под местными звездами: Крабовой Клешней и Гигантской Креветкой.

Глубинная структура — вот что мне хотелось выяснить: Джоуи Бишоп и его «Джингл-Белс-рок», поэты на прикрученных к стене нарах, красавицы под мужиками, которые едят три ужина подряд, дети, со слезами прижимающие к груди жирафов с оторванными шеями или разъезжающие в розовых машинках, и мужчины с искалеченными руками, томящиеся по малолеткам, в то время как бабы с фигурой порнозвезды взывают к Святому Духу.

Чувствуешь его страх? Как шампанское: холодное, игристое и совсем несладкое.

— Причуды помешательства на почве Санта-Аны, — заметила от монтажного стола мама. — Носатая анорексичка и хохлатый чихуахуа. Верх нелепости! Дети не будут знать, клевать им или лаять!

Теперь я умела танцевать, только она забрала музыку…

Она отлично меня копировала, становясь неуклюжим подростком: сплетала ноги, так что стопа оказывалась за икрой; дергала плечами, заранее отмахиваясь от того, что собиралась сказать; подражала моей неуверенной улыбке, которая вспыхивала и через мгновение гасла. Примеряла меня, как одежду. Только нужна ей была не я, а ее шестнадцать лет.

Мы больше собственной биографии.

Вынести можно все. Непосильная боль убивает мгновенно.

Боязнь высоты - это недоверие к самому себе: ты не знаешь, прыгнешь или нет.

Но я не хотела начинать снова, знала, чем оно оборачивается: хватит на один раз поесть, а потом снова буду голодная, да еще и шлюха. Когда начинаешь думать, что все просто, забываешь о расплате.

«Дорогая моя, мы шире собственной биографии.»

«Любить человека — всегда большой риск».

«Так много девушек хотят, чтобы их красоту использовали, чтобы о них мечтали.»

«Что дает красота, если ты не собираешься использовать ее как ключ или как молоток? Просто игрушка для других людей, предмет пользования или восхищения».