Caligula

– Если Калигула на самом деле планирует править Римом как царь, без сената, то он подвергнет себя серьезной опасности, – сказал он в один из своих приходов.
Я неопределенно хмыкнула. В заточении меня мало волновали институты Рима. Однако, заметив, как заинтересованно вытянулась моя сестра в своем углу, я заставила себя продолжить тему – лишь бы Виниций не обернулся к ней. Это было маловероятно, но Пина умела заводить нужные ей разговоры.
– Его положение всегда будет сильным, – ответила я. – Армия и народ все еще любят его.
– Может, армия и народ и вправду его любят, – вздохнул Виниций, – но костяк Рима – патриции и всадники. Их реакция на такой поворот будет определяющей. Помогла ли Калигуле любовь армии и народа, когда против него составляли заговор сенаторы, или консулы… или его сестра? – добавил он и через плечо оглянулся на Агриппину, и та фыркнула в ответ.

Виниций во всех деталях пересказал мне, как он объяснял друзьям императора значимость этого решения. Пост консула, по его словам, является и всегда являлся средоточием политической жизни Рима. Агриппа же был невысокого мнения о консулах.
– И почему сенаторы так грызутся из-за этого никому не нужного поста? – фыркнул он.
– Не нужного? – переспросил Виниций. – Консулы были сердцем Рима еще со времен царей!
– И при этом абсолютно лишними, – скучающим тоном заявил Агриппа. – И консулы, и сенат, и трибуны, и собрания… зачем все это, когда на троне восседает император? Калигула, кажется, начинает это понимать, да и сенаторы тоже.
Убежденность Виниция несколько ослабла.

Виниций в свои краткие визиты продолжал снабжать меня новостями. Я просила его задержаться, чтобы хоть ненадолго побыть в обществе человека более приятного, чем ненавистная сестра с прахом Лепида в руках, но ему это было запрещено. Император по-прежнему ценил Виниция настолько, что позволил ему изредка видеться с женой, но не более того. К исходу зимы отношения между Римом и Калигулой лучше не стали. В январе сенат безуспешно ждал решения императора о назначении консулов на текущий год. Прошло двенадцать дней, прежде чем на их запрос был получен ответ, и звучал он так: «Мне все равно». Брат отказался от своего консульства, заявив, что от этого звания нет никакого толка. «Оно почти так же бесполезно, как и сенат», – добавил он, по словам Виниция. Император отдал сенаторам право назначать консулов, и сенат охватили яростные споры по поводу кандидатов.

При мысли о том, что происходит с нашим городом, мне стало тошно и страшно. Прекрасные улицы, колоннады, ступени, ведущие на Форум, – все это залито кровью… невинных? Не совсем. В полную невиновность сенаторов в эти дни никто не верил. И все же они не заслужили, чтобы Веспасиан и его псы рвали их на части за то, чего они не делали. На краткий миг я вдруг прониклась к судьбе благодарностью за то, что сижу под замком на задворках империи.
– А что же Корбулон? – спросила я, ведь бывший консул, а теперь еще и член нашей семьи на самом деле был участником заговора, но тем не менее избежал какой-либо кары, в то время как половина римской знати заплатила слишком высокую цену.

– И Гай все это одобряет? – Я вспомнила, как удивлялась невозмутимости Тиберия при известиях о бесчинствах Сеяна.
Неужели история повторяется?
– По-моему, ему все равно. Он изменился. Содеянное Агриппиной и Лепидом… – Он сделал краткую паузу, чтобы кинуть на мою сестру и ее ношу полный ненависти взгляд. – Это сломало его. Он предоставил Веспасиану полную свободу, и теперь мясник Рима делает то, что, как ему представляется, ожидает от него император. И он не остановится, пока твой брат не прикажет ему, а Калигула ныне и пальцем не шевельнет ради спасения члена сенаторского сословия. Так что убийства продолжатся.

Итак, мы отправились в путь, и растянулся он на долгие дни и недели. Оставив основные части армии в Нижней Германии, император взял с собой преторианцев, телохранителей и один легион, чтобы они сопровождали его на юг – куда-нибудь, где можно перезимовать. Знатные лица из свиты Гая путешествовали в удобных повозках, а военные, включая и самого Калигулу, ехали верхом в авангарде нашей колонны. Нас с Агриппиной посадили на грубую повозку в бесконечном обозе скотины и телег, следующем за легионом. В отличие от брата, я никогда не путешествовала с армией, если не считать той стремительной поездки на север для встречи с Гетуликом. Я и представить не могла, насколько тяжела судьба тех, кто обречен ехать в хвосте марширующей колонны.

Неделями напролет я молчала в Ара-Убиоруме. Наконец Калигула решил двигаться дальше. Меня и Агриппину вытащили из наших камер и вновь обрекли на общество друг друга. При виде нее я поняла, что из моего сердца стерты даже следы сестринской любви – на их месте выросла ненависть. Для меня это было новое, нежеланное чувство. В жизни мне доводилось бояться, были люди, которым я не доверяла, но вряд ли когда-либо кого-то так ненавидела. Даже Сеян и Тиберий вызывали во мне не столько ненависть, сколько страх. Но Агриппину я возненавидела остро, всем своим существом. Осознавать это оказалось больно. Несмотря на еженедельный поход в термы, я была грязной и непричесанной, мне требовалось поменять одежду, убрать волосы. Меня задело, что Агриппина, казалось, содержалась в лучших условиях, чем я: у нее была аккуратная прическа и свежие, выглаженные стола и палла. Полагаю, по сравнению с ней я выглядела одной из тех попрошаек, что толпятся вокруг Большого цирка в день скачек. Кто-то из преторианцев швырнул мне смену одежды и гребень – его я еле сумела поймать. Выгородив себе угол одеялом, я торопливо переоделась и попыталась пальцами расчесать спутавшиеся волосы. В результате меня все равно никто бы не назвал высокородной римской матроной, но я хотя бы перестала походить на жену германского рыбака.

Потом он повел свои войска через Рен. Этот поход мог прославить брата: сын Германика утверждает мощь Рима среди зловонных варваров на дальнем берегу Рена – в тех же краях, где заработал себе славу наш отец несколькими десятилетиями ранее, и с теми же легионами! Но императором овладела беспощадная жестокость. По крайней мере, такое у меня сложилось впечатление из того, что удавалось услышать. В случаях, когда отец вершил суровое, но заслуженное возмездие, Калигула проносился лесным пожаром, уничтожая на своем пути все без разбора. А ведь когда-то он был совсем не таким. Я росла с другим Гаем. А этот, несдержанный и яростный, был человек металла, огня и крови.

Пока Калигула наводил порядок в своей германской армии, нас поначалу держали все в той же казарме в Ара-Убиоруме под присмотром отряда преторианцев. С Агриппиной я говорила лишь изредка, и каждый раз беседы заканчивались яростной ссорой. Через неделю нас уже тошнило от общества друг друга, и мы перегородили наше узилище ветхим одеялом, подвесив его поперек холодной камеры. Стычки прекратились, однако через несколько дней – счет им я быстро потеряла – Агриппина произнесла на своей половине нечто такое, что вновь заставило меня взорваться.
– Знаешь, сестра, будь у тебя хоть капля здравого смысла, ты бы не стояла разинув рот, когда Гай накинулся на тебя, а назвала бы пару-тройку имен.
– Когда Гай что сделал? Накинулся на меня? – переспросила я.
Агриппина не удостоила меня ответом и продолжила свою мысль.

Ледяным тоном он (Калигула) продолжил: – У меня есть дела в этом краю империи, и я не могу их бросить, чтобы вернуться с вами в Рим. Вы поедете со мной, под надзором преторианской стражи. Вам будет отказано в комфорте и роскоши, ибо я не жалел для моих сестер ни того ни другого с тех пор, как надел пурпурное одеяние, но вместо благодарности ваши ядовитые сердца обратились против меня. Итак, вы будете жить как бедняки – как солдаты. Вы тоже станете солдатскими сапожками – калигами. Агриппина понесет Лепида, и обе вы понесете бремя стыда, осознавая, что имели от императора высочайшие почести, но бросили их в пламя ваших злобных интриг. Агриппина лишь молча сверлила брата взглядом. Я открыла рот, чтобы хоть что-то возразить, однако у меня не было ни слов, ни голоса, так как сестра опорочила меня и ничто не восстановит доверия, которое она разрушила.

Холодным утром нас привели к Калигуле. Я впервые предстала перед ним как обычный подданный перед императором, и было это больно и странно. Между нами образовалась пропасть, которой раньше никогда не существовало. Если бы у меня еще оставались слезы, я бы заплакала.
Мы стояли перед нашим братом, дрожа от страха. По его приказу вперед выступил солдат с тяжелой каменной урной в руках и протянул эту урну Агриппине. Сестра непонимающе уставилась на нее.
– Это Лепид. Твой любовник, – процедил брат с такой гримасой, будто это слово оставило у него во рту кислый вкус; Агриппина продолжала молча смотреть на урну. – Возьми ее.
Медленно она подняла руки и исполнила приказ. Должно быть, урна была очень тяжелой, потому что сестра согнулась от ее веса и с трудом смогла принять более удобную позу.
– Ты понесешь ее в Рим, и если урна хотя бы раз коснется земли, то ты воссоединишься с Лепидом. Поняла?
– Гай… – И она замолчала, встретив ненавидящий взгляд брата.

Насколько мне стало известно, мой брат уже звал палача, когда нас уводили в темницу, но Виниций, которого прихотливая Фортуна уберегла от малейших подозрений в заговоре, сохранил близость к императору и убедил его отказаться от столь жестокого и необратимого решения. Предательство семьи так потрясло моего брата, что он бушевал и бился диким зверем в клетке, и Виниций приложил немало усилий, чтобы нас не обезглавили в первый же день. Темперамент Калигулы, который в юности давал о себе знать редкими вспышками ярости, за годы правления вырос в опасную невоздержанность, а теперь и вовсе переродился в необузданное бешенство. И только посланный богами Виниций умел как-то удержать императора от крайности и продлить нам с Агриппиной жизнь.

– Не будь же такой наивной! – вспылила Агриппина. – Ты простушка и не умеешь продумывать ходы. Калигула накажет и тебя, и меня за то, что было сделано, но я умна. Я выжду, сколько потребуется, и, помяни мои слова, это не конец для меня и моего мальчика. Пока я дышу, я продолжу строить будущее сына. А когда я выпутаюсь каким-то образом из нынешнего затруднения, то приеду за своим малышом и снова обниму его. Тогда я умолкла, обдумывая ее слова. Трудно было поверить им, и в то же время невозможно оспорить. Сначала я хотела выцарапать сестре глаза и вырвать ее лживый язык, но, несмотря на обуревавший меня гнев, понимала, что Пина сильнее меня и куда хитрее. Даже если я сумею одолеть ее, она все равно повернет все к своей выгоде, а меня поколотят стражники. Следующие три дня мы так и сидели по разным углам крошечной камеры и молчали, бросая друг на друга ненавидящие взгляды.

– Есть же другие способы.
– Нет! – отрезала Агриппина. – Нет никаких других способов. И у тебя нет сына, поэтому тебе не понять. Ты так же бесплодна, как эта корова Лоллия, а без собственных детей ты не можешь даже представить, насколько сильна в матери потребность защищать и обеспечивать свое дитя. И Август, и Тиберий обезумели от горя по умершим детям, и то же самое едва не случилось с нашим братом на Капри. Вот как много значит родительская любовь. Ты можешь льстить себе по простоте душевной, будто семья – это все, но только пока сама не станешь матерью. Да я бы предавала тебя снова и снова, я бы обескровила вас с братом до последней капли, лишь бы обеспечить будущее моего маленького Нерона.
– Теперь у него не будет будущего, – бесстрастно заметила я.

На заре первого дня после конца света мы наконец заговорили, но лучше бы продолжали молчать.
– Почему? – спросила я, когда сумела свести все к одному слову.
Агриппина, которая до того притворялась спящей, приоткрыла один глаз и уставилась на меня неподвижным недобрым взглядом.
– Скажи мне почему, – повторила я мертвым голосом, таким же мертвым, какими вскоре будем и мы, как мне казалось.
– Самосохранение, – коротко ответила она.
– Что?
– Я почти убедила его в том, что это ты все придумала. Видела по его глазам. Был момент, когда я могла спастись, подсунув ему тебя. Но Гай умен. Из всех нас он самый умный – после меня, конечно.

Для меня семья была важнее всего остального, в том числе важнее моих крепнущих отношений с мужем, а Пина предала меня так же, как предала нашего брата. Ей удалось то, что не удалось Сеяну и Тиберию, – рассорить детей Германика. Только трое из нас пережили убийства и болезни, но теперь Калигула не хотел нас видеть и испытывал к нам такую жгучую ненависть, которой я не могла раньше представить. Три дня Калигула раздумывал над тем, как поступить с нами. Мы с Агриппиной все это время томились в темнице в Ара-Убиоруме. Первую ночь я не сомкнула глаз и сидела, замерзшая и опустошенная, пока не стих писк летучих мышей под сводами камеры и не запели жаворонки. С Агриппиной мы не обменялись ни единым словом с тех пор, как заперли дверь.

Гай озадаченно нахмурился. Такого он не ожидал услышать. Ледяные пальцы страха сжали мой позвоночник. Петля на Агриппине затягивалась все туже, и это я, пусть и невольно, виновата в этом. Что сделать, что сказать, чтобы отвести от сестры клинок обвинения? В отчаянии я, не находя слов, закашлялась. – Говори, – приказал Калигула бывшему легату.
– Госпожа Агриппина жаждет добыть трон для своего сына. А твой друг Марк Эмилий Лепид заносит нож, ведь это он первый обратился ко мне за помощью.
Не только мой позвоночник – я вся превратилась в лед. То, чего я всеми силами старалась избежать, случилось. Теперь не спасти ни сестру, ни друга. Гетулик выдал их ради сохранения своей чести.
– Я тебе не верю, – глухо обронил Калигула.
Потрясенный услышанным, он сделал шаг назад, потом – на подгибающихся ногах – еще один. Его взгляд переместился с Гетулика на Агриппину и Лепида. Если бы я не знала правду, то разглядела бы на их лицах только возмущенное отрицание. Боги свидетели, Агриппина играла отлично, но она-то всегда умела скрывать свои мысли, а вот коварство Лепида стало для меня откровением.
Брат стоял, прижавшись спиной к стене, широко раскрыв глаза, с побелевшим лицом – таким бледным он не был даже после отравления. На его щеках блеснули слезы… нет, не слезы. Должно быть, это пот, ведь плакать он не мог, так как не поверил Гетулику.

Двух писцов как ветром сдуло. Я еле разглядела их, съежившихся в дальнем углу.
Гетулик попятился, а Калигула нагнулся и поднял упавший меч, который затем передал центуриону преторианцев:
– Проследи, чтобы его поместили в храм Марса-Мстителя с двумя другими мечами.
Воин кивнул и принял меч, после чего Калигула занялся наместником.
– Не хочешь объясниться? – спросил он. – Только не оскорбляй меня уверениями в своей невиновности.
Гетулик был в шоке от боли, однако теперь, прижимая сломанную руку к груди, постепенно приходил в себя.
– Если я все скажу, ты позволишь мне умереть, как подобает римлянину? Меня не будут пытать?
Мне стало дурно. Я знала, что за этим последует.
– Хорошо. При условии, что поверю твоим словам, – небрежно согласился Калигула, но добавил жестче: – А если начнешь юлить, то тебя будут обдирать как луковицу, пока ты не откроешь мне всю правду.
Гетулик кивнул:
– Мой император, я всего лишь инструмент в этом заговоре. Северный молот, подготовленный для подавления военной оппозиции. Защита внутри армии.
Калигула свел брови:
– Не пытайся свалить все на консулов, ибо с ними уже покончено.
– Консулы? – фыркнул Гетулик. – Они лишь подкладка для удобства сенаторов. Сын Германика, змею, готовую укусить тебя, ищи у своей груди.