Caligula

Брат не проронил ни звука. Похоже, его эта перспектива потрясла не меньше меня. В предложении Сабина была логика, и при иных обстоятельствах Гай с готовностью поддержал бы его. Но преемственность императоров – тонкая штука. Когда после Августа Тиберий стал императором, не все шло гладко, и теперь достаточно будет малейшего толчка со стороны власть имущих, чтобы в праве Калигулы на престол засомневались. И никакая поддержка преторианцев не поможет. Невозможно проклясть Тиберия и при этом не бросить тень на всех, в ком течет его кровь, в том числе – на моего брата. Такой шаг серьезно пошатнет его положение. И значит, Калигула не может проклясть Тиберия без риска для себя самого.

– Среди самых влиятельных и уважаемых сенаторов преобладает мнение, что Тиберий был худшим из римских правителей. Что он был отвратительным и жестоким человеком. Науськивал брата на брата, казнил тех, кого не любил, и присваивал их имущество. Он бросил Рим для того, чтобы изображать бога на крошечном острове, пока его народ страдал под гнетом жестокого Сеяна. Ничем хорошим правление Тиберия не увенчалось, и мы считаем, что он недостоин оставаться в памяти людей как император. Поэтому предлагаю предать его имя забвению, удалить отовсюду его имена и изображения, память о нем – осудить.
От его слов у меня перехватило дыхание.
Осудить память. Проклясть само имя…
Это значит – Тиберия объявят врагом Рима, человеком без чести, который своими поступками опозорил и себя, и империю. Он будет полностью стерт из истории, его имя вычеркнут из всех документов, его бюсты и статуи разобьют, построенные в его честь здания переименуют, монеты с его изображением переплавят. Это значит – его останки бросят в ямы на вершине Эсквилина, где разлагаются тела нищих и бездомных. Жутко даже подумать о таком.

Он умолк в ожидании реакции. Возникла пауза – более долгая, чем Гай рассчитывал, и я видела, что брата возмущает неспособность сенаторов оценить его великое благодеяние.
Постепенно слушатели дали волю чувствам, возбужденно загомонили, принялись выкрикивать его имя, и Калигула наконец-то смог насладиться признанием. Я же не могла сдержать смех, сначала тихий, а потом все более громкий, так что Друзилла удивленно на меня посмотрела и спросила, что забавного я нахожу в происходящем. Я замотала головой и постаралась успокоиться, хотя про себя продолжала веселиться. Только я знала, что в этой огромной базилике писцы брата целую неделю тщательно переписывали те самые документы, которые сейчас горели в Велабре. Теперь в императорском дворце на холме втайне от всех хранятся их копии. При всем своем великодушии глупцом Калигула не был. Вот так он выиграл важнейшую политическую битву с сенатом. Напряжение заметно спало, хотя на некоторых лицах еще проступали следы недоверия.

Растерянность росла, и вместе с ней росло недовольство. Калигула играл с ними, но шутки в тот момент были неуместны. Увы, подобные ошибки будут повторяться в поведении брата снова и снова. В годы нашего заточения на Капри его чувство юмора было загнано в самые дальние уголки души и, возможно, огрубело там.
– Что вы видите? – спросил он с заметным раздражением в голосе.
После продолжительного молчания кто-то вдруг выкрикнул:
– Дым!
И тут же посыпались предположения одно страшнее другого: за Форумом пожар; город в огне; Рим горит! Пожар опаснее тысячи варваров. Одна искра в деревянных инсулах Рима может запросто привести к уничтожению целых районов…
Брат нахмурился, но, быстро сообразив, что происходит, со смехом замахал руками:
– Друзья мои, с городом все в порядке. Этот дым поднимается от костра в Велабре, на котором небольшая армия рабов из Палатина при помощи отряда преторианцев сжигает записи о судах, обвинениях и всевозможных прегрешениях. Эти записи велись по приказу покойного императора. Свою деятельность в качестве принцепса я хочу начать с чистого листа, изгнав страх, насаждавшийся Тиберием. Преследованиям по закону об оскорблении величия отныне будет положен конец. Все текущие дела аннулируются, а записи уничтожаются. Вы все – снова гордые сенаторы Рима.

Сенаторы сидели с таким видом, будто надеялись услышать от Калигулы нечто доселе неслыханное, и, несмотря на различные щедрые обещания, пока не определились с отношением к нему.
– Сенаторы Рима! – провозгласил он и вытянул вперед одну руку, пока вторая рука сжимала край тоги. – В годы тягот и невзгод вы заботились обо мне, как родители о ребенке, и я благодарю вас за преданность и поддержку.
Преданность и поддержку еще надо заслужить, читалось на лицах некоторых из слушателей. Непредсказуемое и опасное правление Тиберия подточило доверие сената к императору.
– Отцы-сенаторы, среди вас я вижу многих из тех, кого давно не было при дворе. Они или стали жертвой тяжелого нрава Тиберия, или были осуждены по закону об оскорблении величия в страшное время префекта Сеяна. – (При этих словах напряжение ощутимо усилилось; те, кто умудрялся до сих пор избежать обвинений, старались не радоваться раньше времени.) – Сенаторы, я прошу вас посмотреть вправо от меня. – (Толпа в замешательстве уставилась в указанном направлении; на что смотреть – никто не понимал.) – Выгляните за пределы базилики, – подсказал Калигула, – и пусть ваш взгляд пересечет площадь, минует базилику Юлия и устремится в сторону невольничьих рынков.

Калигула заявил, что станет следующим консулом – этого, конечно, следовало ожидать, – а потом указал на одного из сенаторов и велел встать. Сначала я наморщила лоб в недоумении, но когда этот человек повернулся, чтобы поклониться собравшимся, я узнала некрасивое бугристое лицо нашего дяди Клавдия. Колченогий заика, вот уже два поколения императоров он был объектом шуток, его сторонились и не любили. Сорок лет дурного обращения сначала со стороны его приемного деда Августа, а потом со стороны дяди Тиберия не прошли бесследно – вся его фигура выражала обиду на судьбу и людей. По лицу было видно, что и от племянника он ничего хорошего не ждет.
– Клавдий, – объявил Гай, – станет вторым консулом на этот год.
Что ж, это тонкий политический расчет. Клавдий наверняка уязвлен тем, что при выборе преемника о нем даже не вспомнили. А ведь он, в отличие от Калигулы, родной племянник Тиберия.

Нет никаких сомнений в том, что население Рима с энтузиазмом восприняло наше триумфальное возвращение. Об отношении к покойному императору можно было судить по отсутствию хотя бы намека на скорбь среди собравшейся толпы, на лицах читался лишь восторг при виде нового правителя. Ведь это сын Германика, великого полководца и любимца Рима! И после губительной порочности Тиберия все ожидали наступления золотого века. Я смутно помню наше прибытие в Рим, столь суматошным и пестрым оно было. В памяти сохранились только обрывки: радуга, которую я приметила в небе и которая заставила меня взгрустнуть о прошлом и о потерянных родных, церемония на Капитолии, жертвоприношения, речи – все это цветными сполохами мелькает среди бесконечных приветственных криков, незнакомых лиц и света.

Теперь мы не были семьей, претерпевающей гонения, скорбящей над прахом родных, боящейся заглянуть в будущее. Да и я не была ребенком, сидящим на руках няньки. Калигула стал самым могущественным человеком в мире, и нас чествовали как императорскую семью. Пока мы добирались из Мизена в Рим, везя с собой разлагающееся тело Тиберия, рабы императорского двора изо всех сил старались угодить новому хозяину и тщательно украшали и наряжали Калигулу, чтобы он выглядел, как подобает властителю Рима. Должна сказать, преображение произвело сильное впечатление. Калигула, ничуть не утративший трезвости рассудка, не допускал излишеств и роскоши, которые пытались ему навязать усердные рабы, и стремился сохранить в своем внешнем облике скромность. Результат оказался превосходным. Брат выглядел красиво, величаво и внушительно, но в то же время мало чем отличался от одетого в простую тогу патриция в должности сенатора.

Итак, свершилось. Что бы ни предпринял теперь Гемелл, изменить он уже ничего не мог.
Восемнадцать лет назад семья Германика прибыла в Рим, благородная и высокочтимая, но ей грозила смертельная опасность. Наших близких отрывали от нас, бросали в тюрьмы, ссылали и казнили. Нас преследовал вероломный префект Сеян. Шесть лет мы были вынуждены находиться при дворе Тиберия, где любой наш день мог стать последним. Кошмар закончился. Императором Рима стал Калигула. Мартовские иды наконец избавились от зловещей тени прошлого, ибо над империей всходил новый золотой век.

По чистой случайности именно в этот момент судно, причаливая, стукнулось о пирс и резко остановилось, отчего несколько человек с испуганными вскриками повалились на доски палубы. Моряки, не знающие толком, как им теперь себя вести, пытались выполнять свою обычную работу. Они привязали бирему к пирсу и установили трап для высадки.
Калигула привлек мое и Макрона внимание, тихо, но с большим нажимом произнеся:
– Макрон, время решать. Гемеллу ехать до Рима еще сто с лишним миль, однако от трона его отделяет всего один короткий шаг. То же самое верно и для меня. Возможно, будет война. Будут убийства, предательства и смерть. Рим может низвергнуться в хаос, как было после гибели Цезаря…
Едва он упомянул имя Цезаря, как я вспомнила: сегодня мартовские иды! Любят же парки играть судьбами смертных! Или… парки тут ни при чем. В полном изумлении я уставилась на брата. Неужели он смог спланировать все, даже выбрал особенную дату?

Целеустремленность и сила брата безмерно восхитили меня, но еще – впервые в жизни – я испытала по отношению к Калигуле нечто похожее на страх. Я всегда знала его как упорного и осторожного человека, изредка страдающего от излишней вспыльчивости, но никогда раньше не считала его способным на расчетливое убийство. Разумеется, все эти соображения пронеслись в моей голове за доли секунды и оставили после себя лишь признание правильности его поступка. Он сделал то, что необходимо было для безопасности – своей собственной и нашей, его сестер. Он сделал это ради Рима и на благо всего мира. А сам акт убийства и решение пойти на это, должно быть, стали мучительным испытанием для него, тем более что он ни с кем не поделился.
С другой стороны, к чему привело содеянное им? Да, Гемелла не утвердили в качестве первого преемника. То есть теперь мы вернулись к тому положению, которого страшились долгие месяцы и даже годы. Император мертв, а преемственность не определена.
– Императору не суждено было добраться до Рима, – выдохнул Макрон.

Калигула медленно оторвал от борта правую руку. Только тогда я заметила, что он не держался ею за ограждение, а что-то сжимал в кулаке. Подняв сомкнутые пальцы на уровень глаз, прямо к наморщенному лбу Макрона, Гай раскрыл ладонь. На ней лежало три маленьких округлых предмета, то ли семена, то ли ягодки. Они были густо-красного цвета, с черным и блестящим, как око Аида, пятном на узком конце. Макрон молча таращился на них. Подозрение по-прежнему читалось на его лице, но удивление было полностью вытеснено ужасом.
– Клинок мимо германских охранников не пройдет, – негромко произнес мой брат, так что мы едва слышали его на фоне переполоха ввиду императорской кончины. – Но клинок и не назовешь неприметным оружием. А это – ягоды растения абрус из краев, что лежат за Аравией, – объяснил он, кивком указав на красные шарики у себя на ладони. – Слишком редкие, чтобы кто-то, даже неисправимый параноик, смог выработать устойчивость к их яду. Иногда нам приходится подталкивать фурий в нужном направлении.
Я будто язык проглотила и не могла вымолвить ни слова, хотя в моей голове было тесно от вопросов.
Сколько времени он подбрасывал старику яд?
Как вообще это делал, если Тиберия всегда окружают телохранители?

Вот оно. Значит, возвращение в Рим теперь лишь вопрос времени. Разумеется, Тиберий захочет умереть в великом городе, где его кончина будет должным образом оплакана. Бо́льшую часть дня Виниций посвятил тому, что расписывал Тиберию плоды своих трудов. Время от времени ему помогал Макрон, а старый властитель иногда перебивал их приступами кашля и озноба. Я слушала их около часа, но подробности меня утомили, к тому же надо было подготовиться. Мы с мужем не виделись три года. Три года! Можете себе такое представить? За это время острая боль от разлуки притупилась, но потребность в супруге и желание незаметно для меня выросли.

Как ни странно, Макрон, несмотря на преданность Калигуле и мое прохладное отношение к нему, перво-наперво наклонился надо мной, чтобы помочь мне подняться. Стоять я не могла – не держали ноги. Поэтому Макрону пришлось дожидаться Калигулы, который приходил в себя после неожиданной схватки.
– Гладиатор, – определил префект, глянув на жилистого налетчика, чем подтвердил мои догадки. – Должно быть, второй тоже. Нанять их мог кто угодно, да только мне кажется, что первый и главный подозреваемый находится неподалеку отсюда. Им ведь нужно было разрешение высадиться на острове, значит явились они в чьей-то свите. Брат согласно кивал в такт словам Макрона:
– У меня такие же предположения. – Остатки накидки еще послужили ему, чтобы промокнуть кровь на лице и предплечье. – Зачем ты убил его? Надо было допросить сначала.
Макрон пожал плечами: – Меня в тот момент больше волновала твоя жизнь. Тебя ранили или только задели?
– И то и другое, – устало улыбнулся Калигула. – Но ничего серьезного в любом случае. Ливилла, ты как?
Я хотела заверить его, что и со мной все в порядке, но стоило мне открыть рот, как челюсти пронзила вспышка боли, от которой я чуть не потеряла сознание.
– Кажется, у нее вывихнута челюсть… – Брат быстро ощупал меня. – И сломана пара ребер.

Внезапно все в один миг изменилось. Словно из ниоткуда возник префект Макрон с мечом в руке. Он с размаху ударил громилу в спину, и тот с воплем упал через перила и полетел в пучину моря, темнеющую в тысяче футов под ним. Надо сказать, удар был неудачный и едва не задел Калигулу. Хорошо, что брат обладал молниеносной реакцией. Затем и укушенный мной громила сумел справиться с болью и попытался подняться и вновь кинуться на моего брата. Макрон уловил его движение, обернулся с презрительной усмешкой и сначала наступил на правое запястье солдата, а потом вонзил свой гладиус ему в спину – сбоку от позвоночника, между четвертым и пятым ребром, прямо в его подлое черное сердце. Все было кончено.

Сквозь слезы я смотрела на отважное сопротивление брата, но было понятно, что надолго его не хватит. Пока лучше всякой брони его защищала удача, однако маленький нож и скомканная накидка не ровня двум мечам. К счастью, более опасным из двух громил был тот, которого я отвлекла на время, а потом он еще замешкался, чтобы стереть кровь с расцарапанного лица. Второй бандит был не так стремителен, но силен – и кого-то смутно напоминал мне… Попытки напрячь память ни к чему не привели, только еще сильнее закружилась голова. Брата уже ранили, и не раз – кровь текла по его руке, стекала из-под волос по лбу. На землю падали обрывки искромсанной мечами накидки. Новый удар вспорол ткань, и Калигула попятился, к тем самым перилам, за которыми нашли свою погибель множество невинных людей. Когда я это поняла, у меня чуть сердце не выскочило из груди. Просвистел еще один удар, еще один кусок накидки упал… Мой брат, уклоняясь от меча то в одну, то в другую сторону, отступал к перилам. Потом он улучил момент и атаковал своего противника ножом. У него вышло, несмотря на крошечное лезвие, и кровь алым веером брызнула из распоротой плоти. Но этот успех дорого обошелся Калигуле. Он получил еще одну рану, поперек костяшек правой руки, а саму кисть спасли только остатки накидки, теперь более похожей на рваную сеть.

Проведя на острове всего один день, Агриппа отплыл в Рим, но не для того, чтобы наслаждаться столичной жизнью, а чтобы сидеть где-то взаперти. Наверное, мне следовало огорчиться подобной участью друга, тем более что для членов нашей семьи тюремное заключение всегда оказывалось лишь первой ступенью к казни через голодную смерть. Но в моем сердце поселилась надежда на то, что для него все не так безнадежно, ведь те, кто прогневил императора, обычно покидали остров куда быстрее. И не по воде, а в воду. Все-таки Агриппу увезли на корабле под стражей – как заложника иностранного государства, а не заключенного. Случай с Агриппой обострил враждебность Гемелла к Калигуле и, соответственно, ко мне, но нас это не тревожило. Во-первых, он слишком глуп, чтобы доставить нам серьезные неприятности, пока мы на Капри, а во-вторых, император по-прежнему считал его вздорным мальчишкой и в то же время, как казалось, все выше ценил Калигулу.

– Гай, как ты собираешься править, если боишься взять власть в свои руки? Гай…
Я встала как вкопанная, сердце чуть не выпрыгивало из моей груди, пальцы Калигулы впились мне в плечо – за спиной Агриппы показался Гемелл. Позади него трое рослых рабов с трудом выкатывали из конюшни повозку. По лицу молодого наследника было ясно, что как минимум часть сказанного достигла его ушей. Какая часть – я не могла угадать, но определенно ее оказалось более чем достаточно. Теперь и Агриппа сообразил, что что-то не так, и медленно обернулся:
– Гемелл…
– Заткнись, еврей! – свирепо рявкнул тот, и Агриппа опять повернулся к нам и широко развел руками; в его взгляде смешались удивление и паника.
– Гай, я же пошутил. Скажи ему. Ты-то знаешь, что это была только шутка. Неудачная, пожалуй, но все равно… просто безобидная болтовня.
Брат стоял не двигаясь. У Гемелла задергалась верхняя губа.– Предатель! Гедонист… растлитель… изменник! Ты лишишься за это головы, обещаю! – выпалил Гемелл и взмахом руки направил рабов на Агриппу.
Трое мужчин послушно бросили повозку и, подбежав к Агриппе, схватили его.
– Гай! – взмолился наш друг. – Скажи ему, что я просто шутил. Скажи!
По лицу брата я видела, как тяжело ему дается бездействие. Он всей душой хотел бы помочь Агриппе.
– А ты смотри не забывайся! – Гемелл ткнул пальцем в сторону Калигулы. – Я слежу за тобой. В тебе столько же предательства, сколько и в нем. – Он двинулся к вилле. – Охрана!
Преторианцы и так уже бежали к нам. Агриппа выпучил глаза:
– Гай! Что это?
Я дернулась к нему, но брат впился пальцами в мое плечо словно клещами, и я даже застонала от боли, когда он развернул меня и повел прочь. До нас доносились крики, звон обнажаемых мечей. Я хотела повернуть обратно, у меня сердце разрывалось от отчаянных воплей Агриппы, он звал Калигулу, молил о помощи… Но рука Калигулы была словно из железа, и он не выпускал меня из своей хватки, пока мы не оказались на нижней террасе. – Почему мы не помогли ему? Слово Гемелла против нашего – больше никаких доказательств. Это же было в наших силах… Брат повернулся ко мне. В его глазах стояли слезы, при виде которых у меня перехватило горло, и я забыла, что хотела еще сказать.
– Сестра, неужели ты так ничему и не научилась?
Я передернула плечами. Ответ мы оба знали. Конечно, Калигула прав.
– Ливилла, он обрек себя, едва открыв рот. Я пытался остановить его, как в свое время пытался остановить Друза, однако ни тот ни другой меня не услышали. Не думай, будто мы были одни. Нас окружало множество людей. Пусть это всего лишь рабы, но их свидетельства признаются судом, даже если они получены под пытками. И попытайся я помочь Агриппе, сейчас нас двоих волокли бы к императору.