Кратчайшая история Советского Союза

Драматичной кульминацией происходящего стало разоблачение «заговора врачей»: в декабре 1952 г. пресса сообщила о раскрытии преступной группы сотрудников Кремлевской больницы, которые якобы работали на иностранные разведки и планировали убийства членов политбюро. Газеты, конечно, не упоминали национальной принадлежности обвиняемых, но их отчества и фамилии говорили сами за себя. Профессиональные обличители подхватили антисемитскую тему, упирая на еврейские привилегии и коррупцию; одновременно распространился слух, будто правительство собирается выслать всех евреев в отдаленные районы страны, заставив их повторить судьбу «предателей» вроде чеченцев и крымских татар, депортированных во время войны.

Как это ни удивительно, признаки либерализации обнаруживались в целом ряде сфер послевоенной жизни. В конце войны власти разрешили возобновить службы во многих православных храмах, вызвав небольшое религиозное возрождение. Те, кому в период позднего сталинизма повезло учиться в Московском государственном университете (в их числе были Михаил Горбачев и его жена Раиса), чувствовали себя частью исключительно привилегированного поколения, которому после великой Победы предстояло завершить построение социализма в СССР и исправить все довоенные ошибки; ровесники Горбачева всю жизнь будут оглядываться на свою молодость как на время надежд, интеллектуальных исканий и идеализма.

Основной неудачей стала коллективизация, которая отбросила сельское хозяйство СССР на десятилетия назад, настроила крестьянство против советской власти и обрекла города на постоянную нехватку продовольствия. После смерти Сталина советские политики станут говорить, что винить в этом нужно не саму коллективизацию, но «перегибы на местах». Однако такие перегибы были неотъемлемой частью самого процесса. В краткосрочном плане от высоких норм заготовки зерна, установленных для колхозов, сильнее всего пострадали основные хлебопахотные районы страны.

Одним из основных источников такой рабочей силы стали женщины, которые впервые влились в ряды трудящихся масс, что стало в тот период основной задачей эмансипации: на протяжении 1930-х гг. почти 10 млн женщин приступили к оплачиваемой трудовой деятельности. Другим кадровым резервом оказались городские безработные. Однако важнейшим источником трудовых ресурсов было крестьянство, чему в огромной мере способствовало выселение кулаков; ГПУ, в распоряжении которого оказалась растущая сеть трудовых лагерей ГУЛАГа, также превратилось в ключевого поставщика кадров для промышленных предприятий. Кроме того, в годы коллективизации из деревень в города уехали миллионы молодых крестьян: одни бежали от раскулачивания или колхозов, а другие – теперь, когда в городах появились многочисленные вакансии, – в поисках новых возможностей.

Как часто бывает в моменты внутренних кризисов, в качестве стимула для таких действий власти использовали предполагаемую внешнюю угрозу. Несмотря на то что реальных доказательств непосредственной подготовки капиталистическим Западом (без сомнения, враждебно настроенным) силовой операции против СССР не было, советская пресса месяцами разыгрывала карту военной угрозы. Культурная революция, под которой понималась необходимость покончить с «подчинением» коммунистической страны буржуазной культуре и науке, следовала той же логике, начавшись в 1928 г. с широко освещаемых показательных судебных процессов над инженерами («буржуазными специалистами»), обвиненными в промышленном саботаже и шпионаже в пользу иностранных разведок.

Хотя большевики с этим категорически не согласились бы, октябрьский захват власти дался им на удивление легко. Провалы в войне дискредитировали старый режим, а отказ выйти из войны дискредитировал Временное правительство. В силу военной необходимости в городах и гарнизонах скопились миллионы недовольных мужчин (с оружием), обеспечив революционерам оперативный простор для вербовки сторонников. Промышленный рабочий класс тоже был плотно сосредоточен в сравнительно небольшом числе крупных городов, что значительно облегчало задачу революционной организации.

«Мы делаем вид, что работаем, а они делают вид, что нам платят», – гласила шутка, которая среди западных журналистов пользовалась даже большей популярностью, чем в Советском Союзе. Но, как обнаружили граждане СССР, когда страна распалась, у советской сферы занятости были преимущества и помимо снисходительного отношения к низкой производительности труда. Место работы, при котором имелись специальные магазины и буфеты, служило сотрудникам источником дефицитных товаров (качество этого источника зависело от престижности и состояния предприятия, конкретной отрасли промышленности или вышестоящего министерства) и форумом дружеского общения.

Все последние месяцы 1936 г. Орджоникидзе отчаянно, но безуспешно пытался отвести угрозу от своего заместителя, а потерпев неудачу, покончил с собой – лишь бы не видеть, как уничтожается воспитанная им когорта руководителей советской промышленности. Первыми на линии огня оказались директора предприятий, которых обвиняли во «вредительстве» и в авариях на производстве, а также первые секретари парторганизаций республик и областей (многие из них были еще и членами ЦК партии): последним ставили в вину диктаторские замашки, злоупотребление властью и непотизм. Другими словами, виноваты они были в том, что действовали в соответствии с негласным перечнем своих должностных обязанностей, который сложился в 1930-е гг.

Пятилетний план 1928–1932 гг. стал первой в СССР (и, как твердили советские пропагандисты, во всем мире) попыткой экономического планирования в масштабах целой страны; основное внимание в нем уделялось ускоренному развитию тяжелой промышленности, прежде всего горнодобывающей, металлургической и машиностроительной. Задачи ставились амбициозные: удвоить государственные инвестиции в промышленность относительно уровня предыдущих пяти лет и достичь трехкратного роста производительности по отношению к довоенному уровню.

Презрительное отношение Троцкого, которое до открытия советских архивов в 1990-х гг. в целом разделяли и историки, оказалось катастрофической ошибкой. Сталин не был ни посредственностью, ни глупцом, ни продуктом какой-то машины. Хотя другие больше него блистали в политических дебатах 1920-х гг., именно Сталин пришел к простому решению относительно дальнейшего пути вперед. Ленин привел партию к победе в Октябрьской революции, но экономическая революция – критически важная в марксистском понимании – была еще впереди.

Революционным классом, избранным орудием истории, назначался промышленный пролетариат, порождение самих капиталистических процессов, – следовательно, на крестьянство (как минимум в теории) можно было уже не обращать внимания. Преданность идее революции, проистекавшая прежде из нравственных соображений, переродилась в нечто больше похожее на рациональный выбор, опиравшийся на идею исторической неизбежности (по-немецки Gesetzmässigkeit, а по-русски «закономерность», но для англоязычного мира это полностью чуждая концепция).

К 1970-м гг. на вершине популярности оказалась рок-музыка: ее слушали даже комсомольцы, несмотря на то что официально это не очень одобрялось. Но еще сильнее убежденных коммунистов тревожила, вероятно, политическая пассивность нового поколения по сравнению с молодежью довоенных лет. Как показал свидетель и исследователь той эпохи Алексей Юрчак, молодежь 1970-х и 1980-х гг. принимала официальный язык и ритуалы, без труда их воспроизводила, но считала, что «настоящая» жизнь протекает в частном пространстве, почти не пересекающемся с публичной сферой.