Фигуры света

• … Столько всяких причин есть для тревоги, правда? В наше-то время. Особенно у женщин.- Как и во все времена.

Мэй жалеет, что на Алли свалилось столько домашних дел, и даже предложила помочь, пусть только Алли ее разбудит, но Алли не против такой работы. Все дела несложные. Продираясь сквозь алгебру, разбираясь в латыни или исследуя человеческое тело, она не замечает результатов сразу, в отличие от уборки. Холодная плита была полна золы, а теперь чистая и теплая. Линолеум возле черного хода был покрыт отпечатками грязных ботинок, а теперь их нет.

Настоящие истории начинаются после того, как всё случилось.

Разумеется, женщинам не освоить никакой профессии до тех пор, пока тугие корсеты мешают им дышать, а узкие юбки - двигаться, пока им приходится тратить по целому дню в неделю на то, чтобы поддерживать в порядке сковывающие их одежды. Пока у них сдавлены и разворочены все внутренности, пока внутри у них все кровит и протекает, и пока помочь им могут лишь те, кто и причинил им этот вред.

Она бродит по его снам, будто призрак, словно бы ей, не знающей отдыха, невыносим его покой.

[...] люди, которые не жалеют себя, редко жалеют других

Английские слова увертливы, они цепляются смыслами друг за дружку, за невысказанное, за призраков. В латыни же все так плотно связано, что пунктуация почти не нужна, отношения между словами до того ясные, что их порядок совершенно неважен. Жизнь была бы проще, говори мы все на латыни.

Ей нравится ночная больница, когда темнота заставляет умолкнуть сестер и пациентов, когда не дребезжат больше тарелки и не шаркают швабры и сама суть болезни, боли и – иногда – исцеления больше ничем не скрыта.

Альфред сделал новый полог для бабушкиной кровати. Спрашивал: цветы и плоды, цветы и птицы? Придумывал узор для обоев с пчелами и цветущей жимолостью. А нельзя ли, чтобы они были без узоров, спросила она, белые или палевые, чтобы заметнее были резные опоры для полога? Ах ты квакерша, сказал он, у жены художника – и такой вкус! Скажи-ка, Элизабет, картины на стенах должны тоже быть безо всяких рисунков, чтобы рамы были заметнее?

– Альфред, – говорит она, – ты слышал историю о девушке, которая в брачную ночь, оставив мужа в гостиной, поднялась в спальню и усыпила себя хлороформом? И оставила на подушке записку: «Мама сказала, можете делать все что вам угодно».
Карандаш зависает над бумагой.
– И это не слишком-то обнадеживает. – Он взглядывает на нее. – Тебе хотелось бы, чтобы и твоя мама снабдила тебя хлороформом?

Она знала, чего ожидать, и реальность удивила ее разве что своей буквальностью. Он действительно засунул это туда. И он сделает это снова.

Он покажет ей радость, красоту: северный свет, падающий сквозь высокие окна на белые мраморные фигуры, дуэт голосов, берущий здание оперы наскоком, будто волны – берег, свечи и красное вино в бокалах – удовольствия, которых она была лишена всю жизнь, и в лучах его знаний она распустится как цветок.

Каждый из нас – каждая живая душа – это чья-то боль. Наша единственная надежда – и на то, чтобы спастись, и на то, чтобы вылечиться, и именно это, думает она, маме и не под силу – признать, что мы причиняем людям боль. И жить с этим.

… поэзию можно читать, можно не читать, но не стоит рубить ее на куски на потворство неразвитому интеллекту.