Улица Сервантеса

– У вас приятный голос, юноша, и говорите вы складно. Только не умеете рассказывать истории.

– Простите, сеньора… – в удивлении отозвался я. Это был первый раз, когда кто-то из слушателей обратился ко мне напрямую.

– Я десять лет работаю прачкой в доме богатого мавра, – сказала женщина, – и больше не надеюсь вернуться в Испанию и свидеться с родными. Каждое утро я просыпаюсь и думаю: какую небылицу мне сегодня расскажут на базаре? Эти истории – моя единственная отрада. – Она замолчала. Я видел, что она действительно хочет мне помочь. – Но вы не знаете, как увлечь толпу. Всякой порядочной истории нужна несчастная любовь, страдания и прекрасная дама. Я соглашусь слушать сказки, только если они о любви, и чем несчастней, тем лучше. Посмотрите. – И женщина указала на огромную корзину с грязным бельем, стоявшую у ее ног. – Я должна перестирать все это за день, чтобы заработать на кусок хлеба и не получить плетей. Лучше я буду лить слезы над молодыми, красивыми и богатыми любовниками, которые разлучены судьбой и умирают от горя, чем над своей разбитой жизнью. Вы рассказываете истории? Так уведите меня туда, где я смогу забыть обо всей этой грязи и горах вонючих тряпок, которые мне даже по ночам снятся. Вот что я хочу услышать.

Предоставляю будущим историкам описать все приключения, что выпали на мою долю в следующие двадцать лет и стали предсказуемым продолжением той вереницы разочарований, из которой, по сути, и состояло мое бытие. Отмечу лишь, что за годы, в течение коих я успел вдоль и поперек истоптать испанскую землю, я на опыте изучил людские типы, которыми полнится наше королевство – да что там, весь мир! Мне надлежало пройти эти дороги, чтобы узнать все, чего я еще не знал о человеческой натуре, жизни и том жестоком веке, в каковом мне суждено было родиться.

Все, что у меня осталось – мечты, но хотя бы их у меня никто не мог отнять. Я чувствовал себя Христофором Колумбом: как бы ни были сокрушительны мои поражения, я не могу, не должен переставать мечтать. Именно в это время я начал различать очертания своего будущего романа – но не пасторального, рыцарского или плутовского. Нет, это будет совершенно новый тип романа о человеке, который во многом похож на Алонсо Кихано, на моего отца, на меня самого; который олицетворяет нынешнюю эпоху; который, как и Колумб, не может похвастаться знатным происхождением, но осмеливается быть личностью во времена, когда подобным людям не дают права на амбиции. Мой герой будет человеком, который верит, что честь – привилегия всех людей, а не только аристократов; который выделяется среди предшественников, как Колумб, как все мечтатели с начала времен; который осмеливается быть другим; который, словно Алонсо Кихано, живет, не считаясь с рамками, придуманными обществом; который не боится, что его сочтут сумасшедшим; который воплощает качества нового рыцаря; который в равной мере может быть солдатом и поэтом; который понимает, что вековые устои отношений между принцами и простолюдинами устарели; который не отворачивается при виде чужого страдания; который сам создает новые идеалы; который верит, что хорошие дела, доброе сердце и кристальная честность значат больше, чем фамилия и статус.
Мой новый герой воплотит идеал кастильского рыцаря – человека, который поверил, будто может покорить мир и выковать собственную судьбу.

В следующие два дня мой дух то поднимался к небесам, то обрушивался в самое пекло. Продвигаясь на юг, мы постепенно покинули осень – и вернулись в лето. Когда вокруг выросли сочные сады и леса Андалусии, чья зелень больше пристала бы джунглям Нового Света, я почувствовал, что снова жив. Ко мне вернулась надежда. Чем большее расстояние оставалось позади, тем чаще билось мое сердце. По сторонам расстилалась земля пальм, пылающих гранатов и апельсиновых деревьев, чьи ветви всегда были отягощены плодами; земля, леса и луга которой звенели от голосов множества птиц – древнейших обитателей этого радостного солнечного края. Еще мальчиком я полюбил первые мартовские дни в Андалусии, когда обжигающие ветры, рожденные в самом сердце Сахары, остывали над Средиземноморьем и, добравшись до Испании, вдыхали жизнь в спящие деревья и коричневую землю; они пробуждали дремлющие глубоко в почве семена и луковицы, торопили почки во фруктовых садах, и, расправляя каждый новорожденный листок, укрывали холмы светло-оливковым ковром. Наступал апрель, и теплая темнота наполнялась песнями соловьев, которые обещали рассыпать перед влюбленными все сокровища чувственных удовольствий – удовольствий, возможных лишь под звездным пологом ночи. Каждый заход солнца становился таинством. Сперва его шелковый свет окутывал вершины гор, затем разливался по долинам и, угасая, заострял запах жимолости – нежный, пьяный, сулящий открыть тайны подступающей темноты. Вся Андалусия лежала передо мной, чарующая и соблазнительная; ее очертания читались в изгибах бедер и рук, отражались в глубине зрачков. Это она направляла танцовщиц в тавернах Кордовы, которые сбрасывали платок за платком, отмечая каждое движение звоном бубенцов на запястьях и лодыжках, а затем набрасывали мягкую полупрозрачную ткань на головы мужчин, следящих за ними в восторженном оцепенении.