Хорея

Умиранию нужна поддержка, теплая рука, которая сживает холод.

Я старалась любить её изо всех сил. Я пекла торты и ей на день рождение, всегда вовремя приходила домой, всегда занимала её сторону, когда они ругались с отцом, но ей всегда не хватало. Я не могла стать матерью своей маме не могла прогнать чёрную тоску вытрясти её, не могла прогнать чёрную тоску, вытрясти её.

– Поплачь, поплачь, меньше писать будешь. –Да, так она всегда мне говорила, моя мама, – Запомни, слезы – это жалость к самому себе.

Я запомнила. Мне всегда казалось, что плакать это не искренне, эгоистично

Я сравнивала, что страшнее — дергаться всем телом или потерять речь, забыть все, что знаешь, или потерять всех друзей и близких. Но сравнивать было неуместно, болезнь забрала у моего папы сразу все.

— Сегодня обед тебе принесут, потом ходить будешь сама, — сказала медсестра, обращаясь ко мне таким тоном, что стало понятно: это большое одолжение для меня.

Больница и беспомощность — мои самые жуткие страхи. Когда они сочетаются, это значит — ты в ловушке. Когда ты родила ребенка, ты беспомощна вдвойне. Не знаешь, что делать ни с собой, ни с ним.

Я вспомнила, что мама рассказывала мне, как долго они втроем — папа, мама и Олеся — спали на одной полуторной кровати и жили в одной комнате. Близость от тесноты. Это было до переселения в просторную четырехкомнатную квартиру — до меня.

Маленькие дети и тяжелобольные — самые неудобные люди. На шестом месяце я летела в Сыктывкар. При посадке у маленькой девочки, сидевшей где-то на первых рядах, заложило уши, и она начала истошно кричать, так что внутри у меня все сжалось. Женщина рядом со мной сказала: “До трех лет не стоит летать куда-то с маленькими детьми”. Потом она ела карамельку, шумно рассасывая ее во рту.

Умиранию нужна поддержка, теплая рука, которая сжимает холод.

Для мамы отец не умер. Она видела его в зна- ках. Говорила с ним. Он скрипел половицами по ночам и звякал пустой бутылкой на кухне. Он приходил к ней во сне. Всегда здоровый и полный сил. Во сне они были идеальной парой.

В кабинете, оголив руку по локоть, я вижу свои толстые синие вены. От холода они проявились четче. В каждой капле моей крови содержится информация о том, как я могу умереть. Смерть запрограммирована, встроена в меня. Если только я не убью свое тело раньше времени, ему уже известен примерный срок годности.

Но, как я уже сказала, я склонна к эзотерике. У женщин нашей семьи это общее место. И общее место у многих женщин в моей стране. Я предполагаю, что это как-то связано с желанием обладать сопричастностью к всеобъемлющему тайному знанию.

“Не является носительницей мутации” — эта фраза была выделена жирным шрифтом. Мне показалось вдруг, что это неуместно и кричаще.

НИКОГДА НЕ ВОЗНИКНЕТ.

Прошлое, если его не трогать, похоже на маленький цветущий пруд. На поверхности красивые кувшинки и мелкая ряска. Но я трогаю воду, касаюсь ее. Ныряю прямо в темную страшную муть. Вглядываюсь в то, что давно уже утонуло.

Когда смотришь на небо, чуть проще справиться с грустью.