Requiem for a Dream

Мэрион сидела за кухонным столом, попивая сначала какао, потом кофе, пытаясь придумать способ отключиться от мыслей, занять чем-нибудь мозги, но все, на что она была способна, это сидеть и стараться не смотреть на часы или смотреть, но не замечать время. Она едва не засмеялась, внезапно вспомнив чью-то фразу: они служат тем, кто сидит и ждет. Ждет! Господи, кажется она всю жизнь провела в ожидании. Но чего???? В ожидании жизни. Да, верно, в ожидании жизни. Кажется, она подумала про это во время очередного курса терапии. «Ожидание жизни». Отношение к жизни как к ее репетиции. Она все это знала. В этом не было ничего нового. Если она правильно помнила – если она вообще что-то правильно делала, – психиатр, которого она посещала, когда ухватила эту мысль, счел ее… проницательным наблюдением… проницательным… Она усмехнулась: наверное, это было до того, как я стала с ним спать… Проницательное наблюдение. Он никогда не слышал о Генри Джеймсе и «Звере в чаще». Скорее всего, не слышал. Но в постели он был не хуже Генри Джеймса. Мэрион уставилась в чашку с кофе. На стенках чашки был налет от частого использования и редкого мытья… Как зверюга из чащи… Он говорил, что с такой проницательностью, умом и талантами я должна на раз справиться со своими проблемами и настроиться продуктивно. Его любимое слово – продуктивно. И еще – сублимация. Это то, чего они все от тебя хотят – чтобы ты сублимировала и была продуктивна. Она усмехнулась: только не проецируй. Очень просто. Еще одно слово! Просто. Просто сделай так. Ты спрашиваешь у них, как тебе быть, а тебе говорят: просто сделай так, и все дела. Теперь, когда ты знаешь, в чем твоя проблема, просто перестань делать то, что ее вызывает. Вот так, просто. Одно и то же. Просто сделай это. Просто! Она посмотрела в свою пустую чашку, думая о том, что ей ужасно хочется еще кофе, но не могла себя заставить сдвинуться с места, чтобы взять кофейник, долить кофе, потом еще насыпать сахар и налить сливки, и она попыталась сделать это усилием воли – да-да, именно так. Теперь картинка была полной. Просто заставь себя, усилием воли. Она смотрела в пустую чашку…

Но больше всего меня взбесили, я серьезно, эти козлы полицейские. Типичные фашистские свиньи. Такие же ублюдки, как и те, что расстреливали студентов Кентского университета или пытали людей в Корее и Южной Африке. С уродским сознанием, которое породило систему концлагерей. Однако если кто-то заденет обожравшийся средний класс – ооооо, это меня просто бесит. Мы смотрим новости и видим, как людям проламывают головы дубинками, а мои родители утверждают, что ничего подобного не было или же это были дегенераты-хиппи-коммунисты. Это у них фетиш. Все – коммунисты. Если ты заговорил о правах человека и свободе, то ты сразу же становишься «комми». Они хотят говорить только о священных правах акционеров и о том, что полиция защищает нашу частную собственность…

Концерт был замечательный, просто прекрасный, и на лице ее было такое выражение, словно она все еще слушала музыку Малера. Каждый раз, когда я слышу симфонию «Resurrection», начинаю понимать, почему говорят, будто он довел романтизм в музыке до высшего предела. Меня переполняют эмоции, словно я бегу по покрытому цветами холму, и бриз треплет мои волосы, и солнце отражается от птичьих крыльев и листьев деревьев, – Мэрион вздохнула, закрыв глаза. Согласен, это было прекрасное исполнение. Мне кажется, дирижер проник в самое сердце малеровской амбивалентности и понимает, как тот подсознательно проецировал ее на музыку. Мэрион нахмурилась: какой амбивалентности? Основных конфликтов его жизни. Компромисса с его еврейским наследием и желанием отречься от него ради дальнейшей карьеры. Его постоянный конфликт как дирижера, которому хотелось сочинять и которому в то же время были нужны деньги на жизнь. По его манере менять ключи ясно, что он сам не отдает себе отчета в прямом влиянии базовых конфликтов за эти перемены. Точно так же, как они повлияли на перемены в его отношении к Богу. Однако это все закончилось к тому времени, как он написал Вторую симфонию. Я очень внимательно слушал его музыку и тщательно ее анализировал, и, несомненно, несмотря на то, что он делал определенные заявления и, возможно, даже верил в то, что говорил, подсознательно он эти конфликты так и не решил. Арнольд глубоко вздохнул: музыка Малера чрезвычайно интересна с аналитической точки зрения. Я нахожу ее очень стимулирующей. Мэрион улыбнулась и поставила пустой бокал на стол: и все равно я люблю его музыку. Иногда приятно немного погрустить.

Мэрион купила несколько альбомов для рисования, карандаши и уголь. Она хотела купить мелков пастельных цветов, однако то, что было в магазине, ее не устроило, и она решила на этот раз обойтись без них. Всегда можно купить их потом. Может, через несколько дней она съездит в центр и пройдется по большим специализированным магазинам для художников, трогая холсты, подрамники, кисти, и для начала просто приценится. У нее не было намерения покупать масляные краски до тех пор, пока у нее не появится своя студия, но она была не против попробовать акварель. И именно этим сейчас и была занята ее голова. Она снова чувствовала тот мягкий свет внутри себя, который, как она знала, мог превратиться в прекрасные и хрупкие акварели. Именно это ей и нравилось в акварелях – их хрупкость. Она уже не могла ждать. Она чувствовала почти непреодолимое желание нарисовать одинокую розу в изящной прозрачно-голубой вазе венецианского стекла или, возможно, лежащую на бархате. Да, это было бы тоже красиво. С легкими тенями. Такую нежную и хрупкую, что она даже почувствовала ее аромат. Ладно, посмотрим. Может, через несколько дней. А пока просто наброски, чтобы глаза и рука снова пришли в норму. Она чувствовала сильное желание рисовать все, что попадалось ей на глаза, пока она шла по улице. Сейчас все казалось ей таким живым и ярким. Она быстро отмечала про себя формы носов, глаз, ушей; рельефы лиц, подбородков, скул; изгибы шей и руки. Ей очень нравились руки. По рукам можно много сказать о человеке, по форме пальцев и в основном по тому, как люди держат руки и обращаются с ними. Она была очень юной, почти девочкой, когда впервые увидела картину Микеланджело «Сотворение мира», и, когда она в подробностях разглядела Господа, дающего жизнь Адаму, образ этот сразу и навсегда остался в ее сознании. Чем больше она изучала живопись, тем больше удивлялась простоте, стоявшей за этим образом, концепции и невероятной мощи этих рук. Вот что она пыталась передать в своих работах, и время от времени ей казалось, что у нее это получается, по крайней мере в какой-то степени. Ей хотелось прямо и просто донести до зрителя эти ощущения, выложить свои потаенные чувства на холст… выразить свое отношение через искусство, чтобы люди смогли увидеть и ощутить тонкость ее чувств.

Она села на диван, обхватив себя руками, и слушала музыку. Внутри у нее возникло какое-то странное чувство, которое хоть и было незнакомым, но угрозы не представляло. Она попыталась проанализировать его, однако так и не смогла выразить словами. По какой-то причине она не могла перестать думать о множестве мадонн, которых видела в музеях в Европе, особенно в Италии, и ее разум был наполнен яркими красками итальянского Ренессанса, а еще она думала о цвете Средиземного моря, неба, о том, как смотрела на остров Капри с террасы ресторана на холме в Неаполе и внезапно поняла, почему итальянцы такие мастера световых решений в живописи и почему они использовали синий цвет так, как не мог никто ни до них, ни после. Она помнила, как сидела на террасе того ресторана под сетчатым тентом, и солнце вдыхало в нее новую жизнь и будило ее воображение, и она представляла, каково было сидеть здесь несколько веков назад, в этом же свете, среди этих цветов, слушая, как, вибрируя, поют струны Вивальди вместе с медными колоколами Габриэли, звук которых, пульсируя, доносился с ближайших башен, и сидеть в соборе, глядя, как пробиваются сквозь пыльные окна лучи света, как они играют на резных деревянных скамьях, и слушать мессу Монтеверди. Именно тогда, впервые в своей жизни, она почувствовала себя живой, стопроцентно, по-настоящему живой, словно у нее появилась причина жить, словно в ее жизни появилась цель, и она поняла, что теперь посвятит свою жизнь достижению этой цели. В то лето и осень она много рисовала: утром, днем, вечером, – а потом шла гулять по улицам, которые хранили эхо музыки мастеров, где каждый кирпич, каждый булыжник, казалось, имели собственную жизнь, и она, хоть и смутно, чувствовала себя частью всего этого. Иногда по ночам она сидела в кафе с другими молодыми художниками, поэтами, музыкантами и прочей богемой, попивая вино, смеясь, споря, дискутируя, и жизнь была прекрасной, и осязаемой, и свежей, как чистый средиземноморский рассвет. Позже, когда зимняя серость начала медленно просачиваться с севера, энергия и вдохновение вышли из нее, как выдавливается из тюбика краска, и теперь, когда она видела чистый холст, он оставался для нее всего лишь чистым холстом, и ничем другим, куском материи, растянутым на деревянной раме, а не картиной, ждущей, когда ее нарисуют. Просто холсты. Она переехала дальше на юг. На Сицилию. В Северную Африку. Пыталась следовать за солнцем к своему очень недавнему прошлому, но находила только себя саму. Она вернулась в Италию и раздала все свои картины, краски, книги, кисти и много другого. Она снова поехала в тот ресторан, в Неаполь, и провела там много часов в течение целой недели, глядя на Везувий, Капри, залив, небо, с отчаянием умирающего человека пытаясь разбудить те старые ощущения, стараясь с помощью игристого вина разжечь свое воображение, которое ярко горело еще совсем недавно, и, хотя вино искрилось в солнечном и лунном свете так же, как и раньше, полыхающее в ней некогда пламя угасло окончательно, и Мэрион в конце концов свыклась с каменным холодом внутри нее. Она поежилась, вспомнив отъезд из Италии и возвращение в Штаты, обратно к семье, к тусклой жизни. И она снова невольно поежилась, вспоминая череду жалких и несчастливых дней, потом улыбнулась и обхватила себя руками еще крепче, но не от холода или отчаяния, а от радости. Все это осталось в прошлом. Finito. Конец. В ее жизни снова появился смысл… и цель. Она снова видела направление, в котором должна идти. Необходимость в ее энергии. Они с Гарри смогут опять почувствовать эту синеву моря и неба и тепло вновь разожженного желания. Их ждал новый ренессанс.