Nice Work

Студенты, которых выгнала на улицу хорошая погода, уже распределяются парами и группами, расстилают свои куртки и пакеты, чтобы посидеть или полежать на травке. На одном из газонов молодой негр-садовник с газонокосилкой подстригает траву, осторожно обходя цветники, клумбы и развалившихся студентов. Если они видят, что оказались у него на пути, они встают и переходят на новое место, как стайка птиц. Садовник одного с ними возраста, но они не вступают в общение — ни кивков, ни слов, ни взгляда. Студенты не испытывают к садовнику неприязни, как и он к ним, просто по молчаливой договоренности они избегают друг друга. Они — представители разных миров. Чисто английский подход к классовому и расовому вопросам. Робин вспоминает сочиненную ею утопию про рабочих на кампусе и улыбается своей глупости. Эта пропасть непреодолима.

Робин выписывала «Марксизм сегодня» и временами испытывала чувство вины от того, что ездит на работу на машине, а не на велосипеде. Но ее никогда не обвиняли в том, что у нее иномарка.

— Если бы наши машины были не хуже импортных, люди бы их покупали, — парировала она. — Но всем известно, что они ненадежны.

— Ерунда, — возразил Уилкокс. («Еранда».) — Да, раньше попадались неудачные модели, но сейчас, смею вас заверить, контроль качества у нас не хуже, чем у других. Беда в том, что люди привыкли насмехаться над всем английским. — Когда он говорил, у него изо рта шел пар, и казалось, что это от злости. — Какая машина у вашего отца?

— «Ауди», — ответила Робин.

Уилкокс презрительно фыркнул, словно не ожидал иного ответа.

Робин Пенроуз, преподаватель английской литературы Университета Раммиджа, считает, что «герой» — это буржуазный миф, иллюзия, созданная для поддержания капиталистической идеологии. В качестве доказательства своего суждения она обычно обращает внимание собеседника на то обстоятельство, что расцвет романа (литературного жанра, в котором par excellence развита система «героев») в XVIII веке совпал с периодом расцвета капитализма; что победа романа над другими литературными жанрами в XIX веке совпала с победой капитализм; и что уничтожение модернизмом и постмодернизмом классического романа в XX веке совпало с необратимым кризисом капитализма.

Робин совершенно ясно, отчего классический роман был тесно связан с капитализмом. И тот и другой являются выразителями секуляризованной протестантской этики, оба основываются на идее независимости человеческой личности, каковая несет ответственность за свою судьбу, в то же время находясь в ее власти и в постоянном поиске удачи и счастья, соперничая при этом с другими независимыми личностями. Эта точка зрения справедлива по отношению к роману и как к продукту потребления, и как к способу отражения действительности. (Так вещает Робин на своих семинарах.) Иными словами, все это касается и самих романистов, и их героев и героинь. Романист есть не что иное, как капиталист воображения. Он производит продукт, о своем желании приобрести который потребители не догадываются вплоть до его появления на рынке. Далее романист обрабатывает его при финансовой поддержке поставщика, в данном случае именуемого издателем, и наконец продает свой товар, конкурируя с другими изготовителями сходной продукции. Первый крупнокалиберный английский романист Дэниель Дефо был купцом. Второй, Сэмюэль Ричардсон, печатником. Именно роман стал первым культурным артефактом, выпущенным массовым тиражом. (На этом месте Робин, опершись на кафедру локтями, молча разводит руками: мол, что еще тут скажешь?.. Но ей всегда есть что еще сказать.)

По мнению Робин (или, вернее, тех авторов, которые повлияли на ее точку зрения по этому вопросу), никакого «я», на котором основаны капитализм и классической роман, и в помине нет.

Они пересекли еще один двор, где было свалено непригодное оборудование, ржавеющее под снегом, и вошли в большое здание с высокой сводчатой крышей. Все здесь тонуло в таком адском шуме, какого Робин еще не доводилось слышать. Ее первым инстинктивным порывом было заткнуть уши, но вскоре она поняла, что тише не станет, и опустила руки. Пол в цехе был покрыт чем-то черным, похожим на сажу, но под сапогами поскрипывало, как если бы Робин шла по песку. Воняло серой и смолой, а с потолка на голову падали хлопья черной пыли. В открытых заслонках печей полыхало красное пламя, а в дальнем углу с потолка на пол тянулся кривой желоб, по которому текла расплавленная лава. В крыше было полным-полно дыр, через которые в цех залетал снег, он таял и превращался в грязные лужицы. Это было помещение с резкими перепадами температур: вас обдавало то морозным воздухом из пролома в стене, то жаром из печи. И повсюду — неописуемая грязь, пыль и хаос: на каждом шагу валялась бракованная продукция, сломанные инструменты, пустые канистры, старые деревянные и железные обломки. Такое впечатление, будто здесь наскоро осваивали новую технику, не успев убрать старую. И совершенно не верилось, что из всего этого может получиться что-то аккуратное, новое и полезное. Робин припомнила средневековые гравюры с изображением ада, хотя трудно было сказать, на кого больше похожи рабочие — на чертей или на проклятых. Она заметила, что это в основном выходцы из Азии и стран Карибского бассейна, а в механическом цехе почти все рабочие были европейцами.