The Dharma Bums

«Бродяги Дхармы не подписываются под общим требованием потреблять продукты и тем самым трудиться ради права потреблять, на хрена им все это говно, холодильники, телевизоры, машины, ну эти новые шикарные машины, все эти шампуни, дезодоранты, дрянь вся эта, которая все равно через неделю окажется на помойке, на хрена вся эта система порабощения: трудись, производи, потребляй, трудись, производи, потребляй.»

Вы меня еще вспомните, когда вдруг выяснится что весь мир мыслит одинаково...

«Мое самолюбие задето, это пустота; я занимаюсь Дхармой, это пустота; я горжусь своей добротой к животным, это пустота; мое представление о цепи – это пустота; сострадание Ананды – даже это пустота»

Старое дерево молча размышляло надо мной – живое существо.

«Красивая девушка – путь к могиле,» – говаривал я, невольно заглядываясь на аппетитных красоток индейской Мексики.

Он сразу объявил меня «великим бодхисаттвой», то есть «великим мудрым существом» или «великим мудрым ангелом», и сказал, что я украшаю этот мир своей искренностью.

«Все едино», – услышал я свой голос в пустоте, которая во сне чрезвычайно соблазнительна.

Целеустремленные люди в строгих костюмах идут на работу в свои страховые компании, надеясь когда-нибудь стать важными гарри трумэнами.

Исход дня - это я, а не пустота, изменился.

Красивая девушка - путь к могиле.

Для меня буддизм, это узнать как можно больше народу.

Знаете, Земля - свеженькая планета, к чему переживать?

Таковы уж тропы: то плывёшь в шекспировском Арденском раю, вот-вот увидишь нимфу или мальчика с флейтой, то вдруг низвергаешься в адское пекло и должен карабкаться через пыль, зной, крапиву и ядовитый плющ… совсем как в жизни.

Рюкзаки сидели на плечах так удобно, как будто мы вьючные животные и без груза нам не по себе…

Джефи, я вот хотел объяснить Рози разные вещи, и мне всё время мешала эта ересь, отделяющая буддизм от христианства, восток от запада, какая, чёрт возьми, разница? Мы же ведь все на небесах, разве нет?

А себе я сказал: "Я в дороге на небеса". Мне внезапно стало ясно, что я никого не должен учить тому, что понял сам.

Старое дерево молча размышляло надо мной — живое существо. Я слышал, как в траве похрапывает мышь.

Поэтому какое мне дело до того, что старые жеватели табака и строгатели палочек в лавке на деревенском перекрестке могут говорить о моих смертных причудах, все равно мы все сгнием в могилах.

Мне вдруг стало ясно, что за свою жизнь мне предстоит многих многому научить.

Ноги промокли, обед позабыт — вот путь восхождения.