Мужчин этих я выбрал потому, что они сильные, честные и добросовестные.

Строчная (буква) — ударение на а.

Кананговое масло — эфирное масло, содержится в цветках дерева иланг-иланг, произрастающего на Яве, Реюньоне, Мадагаскаре, на Филиппинских и Коморских островах.

Мы с вами — великое чудо творенья! Но далеко не после всякого удара наше чудесно сотворенное тело способно себя залечить! Как же!.. — Слова ускользают от меня. — Посмотрите на них! — начинаю я заново. — Они ведь ЛЮДИ!

Существо куда более обычное, чем я хотел бы думать, она, возможно, не видит ничего необычного во мне.

Я знаю ее уже год, и бывает, что хожу к ней по два раза в неделю. Отношусь я к ней со спокойной ровной теплотой, что, наверное, и лучше всего, если мужчина далеко не молод, а девушке двадцать лет; и уж конечно, это лучше, чем страстная требовательная любовь. Иногда я даже подумываю, не позвать ли ее пожить у меня.

Что включает в себя та свобода, которую мне оставили здесь? Свободу выбора: есть или голодать; молчать, или невнятно разговаривать сам с собой, или колотить в дверь, или вопить. Если я и был жертвой несправедливости, жертвой незначительного нарушения законности, то только поначалу, только в первые дни, а сейчас я просто кучка мяса, костей и потрохов.

Ее слова будто приоткрывают дверь, из которой на меня дует ветер безысходного отчаяния.

И хотя для меня она по-прежнему лишь тело — искалеченное, изуродованное, поруганное, сама она, вероятно, уже вросла в свою искореженную оболочку, стала с ней одним целым и не чувствует своей ущербности, как не чувствует ее кошка, наделенная вместо пальцев когтями.

"...возможно, мир, каков он есть, отнюдь не иилюзия, не кошмар, посещающий нас в ночи. Возможно, он - действительность, в которую мы неизбежно возвращаемся какждое утро, и не можем ни забыть о ней, ни избавиться от неё."

"Ничего не утаивай! - сказал я себе в тот день, когда мои экзекуторы впервые учинили надо мной пытку. - Сжимать зубы - глупо!Пусть они знают, что перед ними человек из плоти и крови! не скрывай своего ужаса, кричи, когда будет больно!Упрямое молчание их только раззадоривает, оно лишь подкрепляет их убеждение, что душа не более чем замок, к которому они обязаны терпеливо подобрать отмычку."

Любое существо приходит в этот мир, принося с собой воспоминания о справедливости. Но мы живем в мире законов.

На далекой пограничной заставе Великой Лучезарной Империи жил некогда один человек, который в душе не был варваром.

Я сознательно настроил свой слух на регистр человеческой боли.

Спрятавшись в домах, где наглухо закрыты все окна, где двери заложены подушками, где мельчайшая серая пыль, просеиваясь сквозь крышу и потолок, оседает на любой открытой поверхности, затягивает пленкой питьевую воду и хрустит на зубах, мы думаем о существах одной с нами крови, которым спрятаться некуда и которые в подобных обстоятельствах могут лишь встать к ветру спиной и держаться до последнего.

…ем как можно больше салата-латука — говорят, он лишает мужской силы.

Воспоминания о мягкой материнской груди, о том, как рвалась из рук бечевка первого запущенного им бумажного змея, соседствуют в сотах этого черепа с воспоминаниями об извращенных жестокостях, за которые я его ненавижу.

…никто по-настоящему не верит, что мир, в котором мы родились, наш мир безмятежных непреложностей, вот-вот рассыплется в прах. Никто не может смириться с мыслью, что имперскую армию уничтожили люди, вооруженные луками, стрелами да десятком древних ржавых мушкетов, люди, которые живут в шатрах, никогда не моются, не умеют ни читать, ни писать.

Я возвращаюсь на площадь именно в ту минуту, когда Мендель дочитывает народу обращение «от имени Имперского Командования». Отступление, говорит он, лишь «временная мера».