Waiting for the Barbarians

Смысл любой войны в том и заключается, чтобы навязать другой стороне решение, которого она никогда не приняла бы по своей воле

Именно осознание собственной неустойчивости вызывает у меня величайший стыд и величайшее безразличие к небытию.

В городе бесчинствует солдатня. На днях на площади провели сборище с факелами, чтобы заклеймить «трусов и предателей» и подтвердить преданность масс Империи. МЫ ОСТАЕМСЯ – таков нынешний лозунг верноподданных граждан; он намалеван на стенах по всему городу.

История задворков мира никого не интересует.

Даже если мне скажут, что все дети города слышат сейчас мои вопли, я не сумею заставить себя замолчать: так давайте же помолимся, чтобы дети не подражали играм взрослых, иначе завтра с деревьев будут свисать гроздья маленьких тел.

Чем меньше город, тем больше в нем сплетен. У нас тут знают всё и обо всех. Сплетнями пропитан сам воздух, которым мы дышим.

Самое страшное это наше собственное воображение.

Небо над нами — всего лишь небо, и оно ничуть не презреннее и ничуть не благороднее неба над хибарками, домами, храмами и учреждениями столицы. Небо есть небо, жизнь есть жизнь — всё всюду одинаково.

Империя требует от своих подданных не любви друг к другу, а лишь выполнения каждым его долга.

Когда хочешь что-то сделать, то это и делаешь.

Небо есть небо, жизнь есть жизнь — всё всюду одинаково. Но я, человек, живущий за счет труда других, человек, лишенный изысканных пороков, которыми он мог бы заполнять досуг, — я заботливо лелею свою тоску и пытаюсь усмотреть в пустоте пустыни некий пикантный каприз истории. Тщеславие, праздность, самообман! Какое счастье, что никто меня сейчас не видит!

Женские объятья в чистой постели, хорошая еда, прогулки погожим днем — насколько, казалось бы, все это важнее, чем право решать без подсказки полиции, с кем тебе дружить, а с кем — враждовать!

Мы все будем счастливы, когда это путешествие кончится. Мы устали друг от друга.

За двенадцать дней пути мы с ней сблизились больше, чем за несколько месяцев, прожитых под одной крышей.

Стоит мне только подумать, что моя высохшая старческая плоть может вторгнуться в эту юную полнокровную теплоту, и я тут же представляю себе, как в молоко капают кислотой, как в мёд сыплют золу, как в хлеб подмешивают мел.

Когда человек страдает от несправедливости, свидетели его страданий обречены страдать от стыда.

В молодости я возбуждался от одного запаха женщины; теперь же, судя по всему, волновать меня способны только самые красивые, самые юные, самые новые девушки. Так доживу и до дня, когда меня потянет к мальчикам».

Меня содержат как зверя, и в зверя я превращаюсь…