Napoleon the Great

20 июля лорд Ливерпуль в письме министру иностранных дел лорду Каслри, который находился в Вене, изложил точку зрения правительства на этот вопрос:

Все мы целиком и полностью придерживаемся того мнения, что его заключение в этой стране не выход. Могут появиться премилые судебные решения, крайне стеснительные… Он немедленно, уже через нескольких месяцев, станет объектом любопытства и, возможно, сострадания, и обстоятельства его пребывания здесь или вообще в Европе в известной мере станут провоцировать брожение во Франции… Остров Святой Елены – вот место в мире, наилучшим образом подходящее для заключения такого человека… Условия чрезвычайно безопасные. Имеется лишь одно место… где могут пристать корабли, и у нас есть возможность не допустить нейтральные суда… В подобном месте и в таком отдалении любые интриги окажутся невозможными; о нем, оказавшемся столь далеко от европейского мира, вскоре забудут

Французы! – объявил он. – Начиная войну за независимость Франции, я рассчитывал, что все национальные власти соединятся со мной в одном усилии, в одной воле, и имел основание надеяться на успех. Но обстоятельства, как вижу, изменились, и я приношу себя в жертву врагам отечества… Моя политическая жизнь кончена, и я объявляю моего сына императором французов под именем Наполеона II. Нынешние министры образуют временный государственный совет. Приглашаю палату установить, согласно закону, регентство. Все должны объединиться ради общественного спасения и сохранения независимого государства»

последствии Наполеон утверждал, что «он главным образом полагался на… то соображение, что победы над английской армией в Бельгии… будет достаточно для смены кабинета в Англии и что это даст ему возможность немедленно заключить общее перемириеЗанятие Брюсселя, до 1814 года находившегося в составе Французской империи, помогло бы и воодушевить солдат. Наступать было рискованно, однако еще опаснее было дожидаться, когда огромные австрийская и русская армии соберутся снова нанести удар по Парижу. В Европе 280 000 французских солдат противостояло около 800 000 солдат союзников (впрочем, австрийский контингент появился на театре боевых действий лишь через несколько недель, а русский – через несколько месяцев). «Если они войдут во Францию, – объявил Наполеон войскам 14 июня из Авена, – то найдут здесь свою могилу… Для всех французов, обладающих смелостью, пришло время победить или погибнуть!

Император, консул, солдат – я все получил от народа, – провозгласил он. – В счастии, бедствии, на поле бранном, в Совете, на троне, в изгнании Франция была постоянным предметом моих мыслей и действий. Негодование при виде попранных прав, священных прав, приобретенных двадцатью годами побед, вопль поруганной французской чести, мольбы нации снова призвали меня на этот трон. Подобно афинскому царю, я пожертвую собой ради народа в надежде сдержать свое обещание беречь естественную целостность Франции, ее честь и ее права»

Император, верхом, провел смотр всех полков. Его приветствовали с воодушевлением, пробужденным явлением такого человека храбрецам, к которым прошлое правительство относилось как к убийцам, мамлюкам и разбойникам. Войска четыре часа стояли под ружьем. Радостные восклицания утихли лишь на несколько минут, когда Наполеон обратился к столпившимся вокруг него офицерам и унтер-офицерам с несколькими из тех замечательных, хотя и крепких выражений, которые приличествовали ему одному и которые неизменно заставляли нас позабыть обо всех невзгодах и пренебречь всеми опасностями! [Крики «Да здравствует император!» и «Да здравствует Наполеон!»] прозвучали тысячи раз [и,] верно, были слышны во всем Париже. Охваченные эйфорией, мы все обнимались, не обращая внимания на звания и чины, и более пятидесяти тысяч парижан, наблюдая это прекрасное зрелище, от всего сердца рукоплескали этим благородным, великодушным изъявлениям

Полковник Леон-Мишель Рутье (дрался в Италии, Калабрии и Каталонии) прогуливался у тюильрийского Павильона часов и беседовал с товарищами по оружию,

когда неожиданно, без эскорта, в калитке у реки показались очень простые кареты. Объявили о прибытии императора… Кареты въехали, мы бросились к ним и увидели выходящего Наполеона. И тогда все мы впали в исступление; мы беспорядочно наскакивали на него, окружили его, обнимали его, едва не удушили его… Воспоминание о том неповторимом мгновении мировой истории до сих пор заставляет мое сердце колотиться от удовольствия. Счастлив тот, кто, как и я, стал очевидцем этого волшебного появления, итога проделанного в восемнадцать дней пути – более двухсот лье – по земле Франции без пролития хотя бы капли крови