Absalom, Absalom!

(...), и неосталось ничего, кроме бесчестья, и тут вдруг раздается голос верного могильщика, который открыл пьесу и должен ее закрыть; он выходит из-за кулис, совсем как у старика Шекспира, и произносит: "Ну что ж, полковник, они, может нам и побили, но им нас не убить, верно я говорю?.."

- Он никак не воплотил себя на этом свете. Он был ходячей тенью. Он был слепым, как летучая мышь, фантомом, перевернутым зеркальным отражением своих адских мук, выброшенным из-под земной коры лучом дьявольского волшебного фанаря.

- Но теперь то был уже не людоед -- бесспорно, зладей, (...) внушающий скорее жалость чем страх, но не людоед; бесспорно, безумец, но я сказала себе: разве безумец не жертва собственного безумия?

(...) Где-то в самом основанье системы бытия таится порча, и пленница-душа, от ядовитых испарений очищаясь, всегда стремится ввысь, навстречу солнцу и тянет за собой иссохшие за время заточенья артерии и вены.

Его не любили, но боялись. (...) Но его приняли; теперь у него был так много денег, что его нельзя было и дальше не признать.

Она тайком кормила по ночам отца, скрывавшегося на чердаке от военной полиции конфедератов.

Тетка приучила мисс Розу к мысли, что сестра ее ушла не только из семьи и из дома, но и из самой жизни в некое подобие замка Синей Бороды, где превратилась в маску, которая с покорной и безнадежной тоской оглядывается на безвозвратно утерянный мир.

У Эллен тоже была известная гордость или, по крайней мере, то тщеславие, которое временами может заменить гордость и силу духа.

(...) Еще пять лет назад, на второй день после его появления в городе, решили, что никогда не простят ему отсутствие прошлого.

(...) Острый запах старого женского тела, давным давно стоящего на страже своей девственности.