The Mandarins

— Свой собственный дом, жена, которую любят не слишком сильно и не слишком мало, дети.
— Вы думаете, что именно так Марри привязан к Эллен? Не слишком сильно и не слишком мало? — с любопытством спросила я.
— Это сразу видно, — ответил Льюис.
— А она? Как любит его она?
Льюис улыбнулся:
— Думаю, слишком сильно и слишком мало, как все женщины.

Знаете, я не думаю, что индейцы очень счастливы. Одежда у них веселая, но сами они — нет.

Путешествовать, странствовать по свету, чтобы своими глазами видеть то, чего больше нет, что вас не касается, — занятие сомнительное. Мы с этим были
согласны, и Льюис, и я; хотя обоим было чрезвычайно интересно.

Тем не менее я не могла, как сделала бы это десять лет назад, предаться без задней мысли созерцанию раскинувшейся передо мною мертвой красоты. Эта цивилизация, которая ради каменных игр принесла в жертву столько человеческих жизней, ничего после себя не оставила; еще более, чем жестокость, меня оскорбляло ее
бесплодие. Существует лишь горстка археологов и эстетов, интересующихся монументами, которые машинально фотографируют туристы.

До сих пор древность олицетворяло для меня Средиземное море; на Акрополе, на Форуме я без удивления созерцала свое собственное прошлое, но ничто не связывало с моей историей Чичен-Ицу.

— Давайте спустимся: хотите?
— Вы прекрасно знаете, что я никогда не говорю нет.
— Но я так люблю, когда вы отвечаете: да.

Анри представлял себе, как они сидят в кабинете за чашкой кофе: Дюбрей, Надин, Анна; они не говорили: «Он подлец», нет, для этого они чересчур щепетильны: они не доверяли, и все; что можно ответить тому, кто не доверяет? Преступник может, по крайней мере, искать себе оправдание, но подозреваемый? Он полностью безоружен.

Любовь никогда не бывает целиком обращена к вам, дружба полна случайностей, как сама жизнь, зато ненависть своего не упустит и неумолима, как смерть

«Не того я хотел!»— сказал он себе с внезапной тоской, сам не зная, о чем думал: то ли о слезах Анны, то ли о хмуром лице Ламбера, то ли о разочаровании Жозетты, о друзьях, о врагах, об отсутствующих, о двух минувших годах или обо всей своей жизни.

Я хотел бы, чтобы меня судили по тому, что я сделал, а не по тому, чего я не сделал

Я застонала: не только от наслаждения — от счастья. Наслаждение — раньше я по достоинству ценила его; но я не знала, что плотская любовь может быть такой волнующей. Прошлое, будущее, все, что нас разделяло, умирало у подножия нашей кровати: нас ничто больше не разделяло. Какая победа! Льюис целиком растворялся в моих объятиях, я — в его, мы не желали ничего другого: мы обладали всем навсегда. Вместе мы говорили: «Какое счастье!» И когда Льюис сказал: «Я люблю вас», я повторила это вместе с ним.

— Льюис! — взмолилась я. — Скажите, по крайней мере, что вы питаете ко мне дружеские чувства!
— Дружеские чувства? Но я люблю вас, — с жаром произнес он. Льюис повернулся к стене, а я долго плакала: то ли оттого, что он любил меня, то ли оттого, что сама не могла любить его, или потому, что когда-нибудь он перестанет меня любить.

Он обнял меня, и слезы хлынули из моих глаз.
— Я действительно был так жесток?
— Вы напутали меня, — сказала я. — Мне было так страшно!
— Страшно? Вы боялись немцев в Париже?
— Нет.
— А я напутал вас? Есть чем гордиться...

Неведение — вещь очень удобная, но оно не дает представления о реальности.

Что и говорить, мы все немного пуритане, — подумал он. — В том числе и я. А все потому, что терпеть не можем, когда нам тычут в лицо наши привилегии

Кто же по-настоящему честен? Я примыкаю к СРЛ, потому что одобряю его линию, но пренебрегаю тем обстоятельством, что, весьма вероятно, движение потерпит неудачу. Лашом нацелен на продуктивность и соглашается с методами, которых не одобряет. Никто не вкладывает себя целиком в каждое из своих деяний, само дело препятствует этому