The Mandarins

Сирена испускала дух на берегу моря; ради любви к юноше она отказалась от своей бессмертной души, и от неё не осталось ничего - ни воспоминания, ни голоса, лишь немного белой пены.
Я старалась успокоить себя: "Это сказка!"
Но это была не сказка. Сирена - это я сама. Бог превратился в абстрактную идею где-то в глубине небес, и однажды вечером я вычеркнула его из памяти. О Боге я никогда не сожалела: он отнимал у меня землю. Но в один прекрасный день я поняла, что, отрекшись от него, я обрекла себя на смерть

– В любом случае история неизбежно приведет к созданию бесклассового общества, – продолжил Скрясин, – это дело двух или трех веков. Во имя счастья человечества, которое будет жить в этом промежутке, я горячо желаю, чтобы революция произошла в мире под властью Америки, а не СССР.
– Мне почему-то представляется, что в мире под властью Америки революция довольно долго заставит себя ждать, – возразила я.
– А вы представляете себе, какой будет революция, совершенная сталинистами? Где-то около тысяча девятьсот тридцатого года революция была необычайно прекрасной во Франции. Ручаюсь вам, что в СССР она была менее прекрасной.

Сколько смертей ношу я в себе! Умерла девочка, которая верила в рай, умерла девушка, считавшая бессмертными книги, идеи и человека, которого она любила, умерла молодая женщина, которая разгуливала, довольная, по миру, предназначенному для счастья, умерла влюбленная, со смехом просыпавшаяся в объятиях Льюиса.
Они так же мертвы, как Диего и любовь Льюиса; у них тоже нет могилы, вот
почему им заказан покой подземного царства. Они хоть и слабо, но все еще
помнят себя и, томясь, призывают вечный сон. Сострадание к ним. Похороним их всех разом.

— Америка не хочет войны, Анна, — сказал Филипп, устремив на меня полный упрека взгляд. — Растолкуйте это хорошенько вашим французским друзьям. И если мы активно готовим ее, то именно для того, чтобы не пришлось
ее вести. И мы никогда не станем фашистами.
— Совсем не то вы говорили мне два года назад, — ответила я. — Вы полагали, что над американской демократией нависла нешуточная угроза.
Лицо Филиппа стало очень серьезным:
— С тех пор я понял, что нельзя защитить демократию демократическими
методами. Фанатизм СССР вынуждает нас на соответствующее ужесточение; это
приводит к крайностям, о которых я первый сожалею, но они не означают, что
мы выбрали фашизм. Они лишь выражают общую драму современного мира.

«Дай Роберу бумагу и время, и ему ничего больше не нужно», — сказала Поль; мне вспомнился кабинет, такой наполненный — без меня. Порой, ну хотя бы в прошлом году, мне хотелось придать себе веса, но даже тогда я знала, что во всех значимых для Робера областях я ничем не в силах помочь ему; перед лицом настоящих проблем он всегда оказывался один. А там, в Америке, находился человек, который жаждал моего присутствия, у меня было свое место в его объятиях, мое место, оставшееся пустым: почему? К Роберу я была привязана всей душой, я жизнь отдала бы за него, но он не просил ее у меня, по сути, он у меня никогда ничего не просил; радость, которую мне давало его присутствие, касалась только меня; остаться или покинуть его: мое решение касалось только меня.