Цитаты из книги Внучка

Их ломали, потому что они были не такими, как другие. А те ломали их, потому что могли сломать, потому что сами были сломаны.

Я ношу в себе разные "видеосюжеты".

Скукой можно наслаждаться только в одиночестве.

Жизнь как бегство.

С ГДР меня больше ничто не связывало. Я больше не хотела никаких стараний и испытаний. Не хотела изучать экономику, тратить драгоценное время на ССНМ, студенческие бригады и помощь в уборке урожая, не хотела постоянно контролировать себя, кому и что я говорю. Я не хотела ждать никакой новой эры, никакой новой страны и никакого нового человека. Я не хотела ждать, я хотела жить. Я не желала довольствоваться крохотным клочком земли между Рудными горами и Балтийским морем – мне нужен был весь мир.

У него было такое чувство, как будто он, чтобы заглянуть в ее мозг, срезал верхнюю часть черепа и снял ее, как крышку, он пренебрег ее желанием защитить свой мозг и разрушил эту защиту.

«А что бы делал я, если бы знал, что завтра мне предстоит оставить позади старую жизнь и начать новую?» – думал Каспар. За день до смерти посадить дерево, жить так, словно ничего не случилось, – он тоже не знал более разумной программы. Если, конечно, эта программа не грозила перечеркнуть твои планы на новую жизнь.

Гордиться можно лишь тем, что ты сам создал

доверие не означает определенность, доверие – всегда своего рода аванс

Я не знала, какие разрушительные последствия может иметь молчание.

Скукой можно наслаждаться только в одиночестве, только пустившись по ее волнам, а не идя за руку с матерью или старшей сестрой, которая тащит тебя за собой, как на веревке.

Замечание Каспара, что Гитлер начал войну, которую не мог выиграть и, конечно же, проиграл, её не смутило. Он думал и заботился о Германии так же, как каждый немец должен думать и заботиться о Германии, возразила она. Он много поставил на кон, поэтому много и проиграл, но игра ещё не закончена. Когда Каспар спросил её, неужели она начала бы новую войну, и какие страны или области она хотела бы отвоевать, и как распорядилась бы судьбами живущих там людей, она растерянно умолкла.

– Почему я осталась со скинами? Чтобы крушить, ломать то, что сломало меня. Панки под конец тоже скурвились и стали подпевалами этих скотов. Потом изо всех щелей полезли вьетнамцы, беженцев голожопых развелось – как собак нерезаных! Потом вы нас завалили арабами. Тут либо они, либо мы. Если хочешь от кого-то избавиться, лучший способ – нагнать на него страху. Бить тараканов! И время от времени что-нибудь поджигать.

Он поставил сумку на пол, подошёл к столу, взял из коробки первую попавшуюся форму и вырезал из теста фигуру. Оказалось, что это свастика. Не прямая, а круглая – похожая на вписанный в круг крест.

Экономика новой страны в упадке, зато в ней покончено с ненавистным игом частной собственности, она обеспечивает каждого всем необходимым, гарантирует каждому работу и никого не эксплуатирует. Культура новой страны застыла, окаменела – вожди поседели в борьбе со злом, не согнулись перед врагами, а то, что не гнётся, должно застыть, окаменеть.

За меня трудилось время: оно шло.

Я всегда была кроткой. Но не всегда послушной.

Гнев, в который превращается скорбь, которая больше не может терпеть своё бессилие.

Как я могу воспринимать, понимать, выражать себя, не признавая это время как часть меня?

Было ясно, что между нами зреет что-то доброе, светлое, но мы ещё не знали, что это.