Mīli, kāda esi

В 2009 году я участвовала в конференции по проблемам расстройства нарушения пищевого поведения, где обсуждалось, как под влиянием массовой культуры сформировалось мнение о том, что идеальное тело — это непременно худое тело. В ходе дискуссии я поняла, что все дело в социальном статусе мужчины. Идеализация женской худобы возникла в западной культуре на фоне того, что женщина рассматривалась как собственность мужчины и символ его статуса. В XVII веке идеалом было округлое, мягкое, полное женское тело. Только женщины из состоятельных семей могли позволить себе употреблять в пищу сдобное тесто, масло, хорошую муку, да еще вести сидячий образ жизни, в результате чего и приобретались рубенсовские формы. К середине XIX века на фоне промышленной революции и быстрого формирования среднего класса мужчина стал считаться состоятельным и успешным, если мог позволить себе взять в жены женщину слабую и хрупкую, неспособную работать. Стало престижным иметь жену небольшого роста, худощавую, способную лишь изящной походкой прогуливаться по дому или саду, но не способную трудиться. Это полностью противоречит логике эволюционного развития, в ходе которого женщина формировалась как сильная, устойчивая, здоровая, рослая самка, способная зачать, выносить и родить, а потом кормить детей. В XXI веке тело все еще остается символом социального статуса: состоятельные женщины могут позволить себе качественные продукты и располагают временем на спортивные тренировки и уход за собой. Таким образом, требования, предъявляемые модой к женскому телу, связаны с социальным статусом, но не соответствуют логике эволюции и не имеют отношения к способности к деторождению — если только эволюция не стала теперь опираться на социальный статус в ущерб здоровью. Так стоит ли доверять культуре, требующей, чтобы женское тело выглядело только так и никак иначе?