Чагинск

Я всегда находил, что циркули похожи на треножники марсиан из «Войны миров». В шестом классе я участвовал в конкурсе поделок по любимой книге, я набрал циркулей, склеил из картона модель броненосца и смоделировал бой марсиан с «Сыном Грома». Но победила Лисина с поделкой по «Снежной королеве», ее Снежная королева походила на сумасшедшую снегурочку, а Кай напоминал горбатого гнома.

Я тогда расстроился, мои марсиане были интереснее и страшнее, они преодолели космос на кораблях, похожих на огромные пули. Космос.

На животе у меня лежал раскрытый учебник немецкого языка для пятого класса: Шрайбикус призывал советских пионеров посещать Карлмарксштадт и поступать в университет имени Гумбольдта. Я отметил, что Шрайбикус с утра сильно напоминает Хазина, тоже с фотоаппаратом, в очках, но не в берете. Шрайбикус мне в школе нравился, он был жизнерадостный и всегда напоминал о том, что каникулы неизбежны.
И я всегда завидовал его хорошему настроению. Интересно, что теперь с ним стало? Он ведь осси и, скорее всего, спился в депрессивном пригороде Штутгарта на пару с Ади — с тем, кто хотел делать с нами и делать лучше нас. Хотя, если честно, Ади и тогда выглядел алкашом.
Я почувствовал обычную похмельную печаль и обычное отупение и сел. Интересно, многие ли думают про Шрайбикуса? Миллионы людей видели его в школе, не может быть, чтобы выросли и забыли…

У каждой стихии свой покровитель, пахан вроде как. У воды водяной, у земли земляной, у огня…

— Огневушка-поскакушка, — вставил Роман.

— Ну, вроде как. У электричества есть такой…

— Демон Максвелла, — продолжил Роман.

— Шмуля, ты не безнадежен, — Хазин хлопнул Романа по плечу. — Да, типа того. Только электрики называют его дедом…

— Электрический дед? — уточнил я.

— Ага. Так вот, этот дед за пользование электричеством собирает… ну как бы плату. Понимаешь, когда ты становишься электриком, ты как бы забиваешься с этим дедом, признаешь, что тебя рано или поздно может шибануть. Ты как бы заранее готов быть принесенным в жертву, а там уж как вывезет…

— Это ты к чему? — спросил Роман.

— К тому, что, если человек с детства танцами занимается, у него со временем дубенеют яйца!

Хазин неожиданно расхохотался так обидно и громко, что услышала девушка в очках, повернулась. Роман плюнул. Хазин же пришел в бодрое настроение.

— И я написал стихи по этому поводу, — сообщил Хазин.

Я без вдохновения подумал, по какому именно поводу Хазин написал стихи: про электрического деда или про дубовые яйца потомственных танцоров? Бред, зачем все это, бред, снова бред, тупые шутки…

— А фотографический дед есть? — спросил Роман. — Фотодед?

Маргарита Николаевна принялась описывать методы использования бобра.

С бобра можно было содрать шкуру. Раньше из них шили боярские шапки — оно и понятно, мех жесткий, может выдержать касательный сабельный удар. Но и тяжелый, каждый день так не поносишь, да и не ходят сейчас в меховых шапках. Шапки нельзя, но можно делать чудные чуни по типу «прощай, молодость», в таких ревматизм переносится легче, особенно их велосипедисты уважают, ноги в них заживают очень быстро, и ни одна моль не сожрет.

И отличные получаются мягкие игрушки, всем известно, что пыль на бобрах не оседает.

Опять же от хоря известное средство. Если хори повадились к курам или в гусятник, то надо сделать так — взять ненужную железную бочку и положить на дно двухдневного бобра. Немного его пожулькать вилами, после чего набить в железо гвоздей, чтобы они остриями внутрь смотрели. Бочку вкопать до трети рядом с птичником, и все — за ночь в нее набьются все окрестные хори.

Или же сало взять. В хвосте бобра хранилось пахучее сало, это сало стоило вытапливать в чугуне со свежими еловыми шишками и мазать от диатеза, от экземы, от рожи помогает, но не всегда. Если после бани растереться докрасна шерстяной рукавицей, покрыться салом и закутаться простыней на ночь, то отступают десять болезней. Если же этим салом, хоть самым малым количеством, намазать мебель, то никакие клопы не страшны.

При слове «клопы» Хазин вздрогнул, Маргарита Николаевна же продолжала озвучивать неисчислимые бобровые преимущества.

Салом бобровым отваживается чесоточный клещ.

Сало это — верное средство, чтобы окна зимой не замерзали.

Если добавить часть топленого бобрового сала в олифу и положить поверх масляной краски, то в темноте краска такая красиво светится.

Есть, впрочем, в бобре и другое сало, нутряное, особенно полезное. Его, само собой, в чугуне не вытопить, нужно тонкости знать, сначала перетереть капустной рушкой, а затем аккуратно выпаривать на водной бане. Вот именно нутряное сало помогает от желудочного, от язвы, от колик, от кишечных камней, от радиации. Если есть по чайной ложке натощак, то всю радиацию из организма выделяет. Вот в Курске тоже есть станция, так там за килограмм бобриного сала бензопилу можно взять.

— …Или та же нутрия, — рассуждала Маргарита Николаевна. — Многие врут, что она тот же бобер, но это не так, у нее все устроено по-другому…

От зубной боли и от слабости костей правильно использовать бобриный зуб, поскольку бобер известен зубовной достаточностью. Толченый зуб можно добавлять в пасту для чистки или принимать внутрь, смешав с льняным маслом в должной пропорции.

Если ты увлекаешься подледным уженьем, то подбей на валенки бобриную шкуру — не будешь скользить и не промокнешь в самые весенние сопли.

Ну и струя. Если ты все же увлекаешься подледным ловом, смешай перетертую струю с отваренным «Геркулесом», скатай шарики — и ни один лещ мимо не прошмыгнет.

Хазин впал в некоторое оцепенение, стоял и смотрел на Маргариту Николаевну, а я на всякий случай записывал в блокнот, кто его знает.

Из-под мха выскочила мышь и мгновенно вцепилась в Хазина.

— А-а-а! — заорал Хазин.

Скорее от испуга и неожиданности, чем от боли.

Яростная мышь впилась в середину ладони, на перекрестье ума и жизни, Хазин бешено попытался ее стряхнуть, но мышь, похоже, накрепко застряла зубами в коже. Маленькая, острорылая, очень хищная с виду мышь с обкушенным хвостом.

Хазин орал, матерился, размахивал рукой; мышь болталась по ладони серым лоскутом, не разжимая прикуса. Ни я, ни Роман не знали, как себя вести при нападении мыши, поэтому несколько растерянно наблюдали за схваткой.

— На! — выкрикнул Хазин. — На, сука!

И яростно сжал кулак. Мышь получилась внутри.

Кулак побелел на костяшках и покраснел в остальных местах, и задрожал, словно мышь, пытаясь вырваться, ела этот кулак изнутри. На лице у Хазина стремительно сменялись энергичные выражения.

Я отчего-то вспомнил Храброго Портняжку, который сначала семерых побивахом, а потом ладонью выдавил из камня воду, и подумал, что сейчас Хазин выжмет мышь.

Но Хазин выдохнул и ослабил хватку.

— Все? — спросил участливо Роман. — Удавил?

— Заткнись! — прошипел Хазин. — Заткнись, Шмуля…

Я не знал, что можно посоветовать в подобном случае.

— Еще шевелится, гадина, скребется… — сообщил Хазин. — Сейчас я ее поучу…

Левой рукой Хазин вытянул из кармана куртки бутылку, зубами скрутил пробку и быстрым глотком выхлебал коньяк до дна, вытер рукавом выступившие слезы.

— А мальчик-то не забыл, — драматически сказал Хазин. — Мальчик все помнит…

Зашвырнул бутылку в лес и интенсивно потряс рукой с мышью. Разжал пальцы.

Недвижимая мышь сиротливо лежала на ладони Хазина, не шевелясь, казалась неповрежденной, бездыханной.

— Поздравляю, Хазин, — сказал Роман. — Теперь ты практически Беовульф.

— Надо ее потыкать, вдруг жива, — предложил я. — На всякий случай.