Радогощь

Радогощь. Осеннее равноденствие. Это когда день становится равный ночи, а после Радогощи день идет на убыль, наступают холода. Священный праздник у когальского народа. В это время подсчитывают урожай, восхваляют и благодарят природу за плодовитость, готовятся к зиме.

— Мать жениха! — раздается со всех сторон восторженный возглас.
То ли все разом заговорили на русском, то ли я внезапно стала понимать когальский. Прислушиваюсь, но больше никто не произносит ни слова.

Прикольно. Наверное, хорошо жить в таком обществе, где никто ни у кого не ворует.

Крепко держусь за неё, боюсь поскользнуться на мокрой от росы траве и упасть. Я снова босиком, да мне и не нужна обувь, я хочу чувствовать жизнь во всех её проявлениях, ощущать прикосновение прохладной земли.

Он молчит, только качает головой. Опускаю взгляд вниз, вижу, что, как и прежде опутывает его лодыжку цепь Лихая, так и держит его на привязи, питается его страхами, негативными настроениями, его удрученностью.

Ты не сможешь вернуться. Как ты это не понимаешь? Ты теперь в другом мире и цени, что есть. Ты уже взрослая, хватит цепляться за родителей.

– Нас невозможно найти, глупенькая, – улыбается Олеся, обнимая меня, – неужели ты до сих пор не поняла?
– Что? – У меня наворачиваются слезы, – что я должна была понять? Олеся, скажи, наконец, что всё это значит – твое странное замужество и это вот всё?

– Банька то самое место, где встречаются все четыре стихии – земля, воздух, вода и огонь, – слышу голос Серафимы Трофимовны, но уже не вижу её за завесой пара. Вода и воздух окончательно перемешались.

Всё, что могла, я сделала, передала ему слова Корнея Иваныча, теперь за ним только дело, что Кирилл выберет: предаваться горестям, ещё больше загонять себя во тьму или бороться.

– А никак, – откликается Корней Иваныч, – кто на цепь Лихаю попался, тот обратно уже не вертается.

– Я же говорю, мы заблудились в лесу и вышли на ваш поселок, – отвечаю ему.
– Угу, угу, – кивает он и загадочно добавляет, – все мы рано или поздно заблуждаемся в этом мире.

От возмущения теряю дар речи, мне хочется наброситься на неё с кулаками и выдергать на ней все волосы. Но из-за чертовой интеллигентности или из-за того, что я не привыкла драться, я тупо стою на пороге и смотрю на неё волком. От этого она ещё громче хохочет.

– Что это было? Зачем? – я наконец обретаю дар речи. – Почему мы тут были?
– Потому что мы холодные, – отвечает она.

– Я не специально, – наконец произношу я. – У меня клубок туда укатился, я пошла за ним и вот нечаянно укололось.
– Нужно быть аккуратнее, – ворчит Акулина Моревна, – не лезь куда ни попадя, в следующий раз может и пострашнее что-то под руку попасться, чем острая игла.

Поворачиваюсь к зеркалу, смотрю на себя. Вздыхаю. Я проигрываю ей во всем: не такая высокая, не такая стройная, не такая смазливая, в общем – вся какая-то не такая. Поэтому и никому не нужная.

Заползаю в наш шатер, Леры нет, ушла куда-то, забираюсь снова под одеяло. Зажмуриваюсь и стискиваю зубы. Хочу, хочу быстрее проснуться и оказаться в своей комнате в общежитии, всё происходящее ну никак не может быть реальностью, это всё сон, просто сон. Стараюсь проснуться изо всех сил, но напрасно. Открываю глаза – я всё ещё тут, в этом шатре, на этой поляне, наполненной странными когалами.

– Это символ уходящего солнца, – не дожидаясь вопросов, объясняет Аверьян Егорыч. – Как колесо катится, так и солнышко от нас убегает. День на убыль, тепло на холод, жизнь замирает.

– Дарина, не спорь, ну таков обычай, – улыбается мне Лера, – знаешь же пословицу – со своим уставом в чужой монастырь не лезь.