Пригоди Еміля з Льонеберґи

Мама Эмиля стояла у кухонного окна, поджидая своих. Когда она увидела на дороге целый караван, у неё глаза на лоб полезли. Впереди ехала телега — правил папа Эмиля, и разместились там Альфред, Лина, огромная свинья и хромая Лотта, которая громко кудахтала, радуясь только что снесённому яйцу. А за телегой поспешали семь коров. Шествие замыкал Эмиль верхом на Лукасе. Он размахивал деревянной лопатой, следя за тем, чтобы ни одна из коров не отстала.
Мама Эмиля пулей вылетела из дома, а за ней, не отставая ни на шаг, бежала сестрёнка Ида.
— Семь коров! — закричала мама Эмиля, подбегая к его папе. — Кто из нас сошёл с ума, ты или я?
— Не ты и не я, а корова, — пробурчал в ответ папа Эмиля. Однако так легко он, конечно, не отделался. Ему пришлось ещё долго всё объяснять, прежде чем мама взяла в толк, что же, собственно, произошло на торге.

Папа Эмиля тоже собрался в путь. Свинью погрузили на телегу, и хромая Лотта, покорно лежавшая в ящике, тоже получила там местечко, хотя папа Эмиля глядел на неё с неодобрением. А Рюлла — так звали корову — должна была, по общему мнению, пойти своим ходом. Но никто не поинтересовался, какого мнения на этот счёт сама Рюлла. Ты, наверно, много слышал про диких зверей. А слышал ли ты когда-нибудь про диких коров? Если нет, могу тебе сказать, что уж коли корова дикая, то при виде её даже настоящие дикие звери начинают дрожать мелкой дрожью и бегут куда глаза глядят. Рюлла всю свою жизнь была самой смирной и покладистой животиной, но, когда Альфред и Лина подошли к ней, чтобы привязать её к телеге, она вдруг вырвалась и так замычала, что все присутствующие застыли от ужаса. Возможно, она видела, как дрались парни, и решила, что на торге всё дозволено. Но так или иначе, она словно сбесилась, и приблизиться к ней было опасно для жизни. Сперва к ней попробовал подойти Альфред, потом папа Эмиля, но Рюлла, низко склонив голову, с диким мычанием гналась за ними, явно собираясь поддеть их рогами. Так что Альфреду и папе, чтобы спастись, пришлось петлять, как лисице. Многие вызывались помочь, но сладить с коровой никому не удалось.
— Какой ужас! — всё твердила Лина, видя, как парни один за другим спасаются бегством.
В конце концов папу Эмиля охватило бешенство.
— Плакали мои восемьдесят крон! — воскликнул он. — А теперь дайте мне ружьё, придётся её пристрелить.
Он готов был взвыть от досады, но другого выхода не было, бешеную корову держать нельзя. Это-то он понимал. И все это понимали, а поэтому хозяин Бакхорвы достал своё ружьё, зарядил его и сунул в руки папе Эмиля.
— Ты сам должен это сделать! — сказал он.
Но тут раздался голос Эмиля:
— Погоди, папа!
Я ведь уже говорила, что Эмиль был очень находчивым мальчиком. Он подошёл к папе и сказал ему:
— Раз ты решил её пристрелить, значит, тебе, наверно, и мне её подарить не жалко. Правда? — На что тебе бешеная корова? — спросил папа. — Разве что на львов с ней охотиться.
Но папа Эмиля знал, что у Эмиля лёгкая рука, и потому сказал, что, если Эмилю удастся доставить Рюллу в Катхульт, он получит её в подарок, будь она хоть трижды бешеной. Тогда Эмиль подошёл к крестьянину из Бастефаля, тому самому, который так долго не уступал Рюллу его папе и купил на торге остальных шесть коров, и сказал ему:
— Хочешь, я перегоню твоих коров до Катхульта?
Хутор Бастефаль был расположен в другом конце округа, и гнать в такую даль шесть коров было делом не из приятных. Крестьянин это понимал.
— Давай, гони! — обрадовался он и вынул из кармана брюк двадцатипятиэровую монетку. — А вот тебе за работу.
Теперь догадайся, что сделал Эмиль? Он побежал в хлев, вывел коров и погнал их к Рюлле, а как только она оказалась в стаде, она сразу умолкла и даже опустила глаза — было ясно, что она уже стыдилась своих диких выходок… Но как же ей было вести себя, бедняжке, когда её хотели одну-одинёшеньку угнать из родного хлева, разлучив с подругами, с которыми она привыкла коротать время? Она, естественно, разозлилась, но никто, кроме Эмиля, не понял почему. Оказавшись снова среди своих подруг, она покорно затрусила вместе с ними за телегой. А все присутствующие засмеялись и сказали в один голос:
— А малый из Катхульта, если разобраться, совсем не дурак!
Альфред тоже смеялся.
— Скотовладелец Эмиль Свенсон, — дразнил он Эмиля. — Теперь у тебя есть лошадь, хромая курица и бешеная корова. Не намерен ли ты обзавестись ещё какой-нибудь скотиной?
— Дай только срок, — невозмутимо ответил Эмиль.

Женщины и дети толпились вокруг и ревели что было мочи. А папа Эмиля и остальные крестьяне постарше, которым возраст уже не позволял ввязываться в драку, растерянно бегали взад-вперёд и беспомощно размахивали руками. Они не знали, как прекратить это побоище.
— Хватит, ребята, пора кончать, — уговаривали они драчунов, хотя и без всякого толка. — Будет ещё торг, приберегите силы!
Но парни так вошли во вкус, что ничего не слыхали, они хотели только драться, драться и драться!
Эмиль с досадой отбросил лопату.
— Лина, чем реветь, помоги-ка мне лучше, — сказал он. — Не забывай, что там, внизу, твой жених!
Я уже говорила, что Эмиль был очень находчивый. Послушай только, что он придумал! У него ведь был теперь насос, а воды в колодце хватало. Он велел Лине качать воду, а сам взялся за шланг. И тут из шланга вырвалась такая мощная струя, что любо-дорого было смотреть.
Когда эта холодная струя с силой ударила в клубок тел, все дерущиеся на мгновение замерли. И уж поверь мне, не прошло и минуты, как драка прекратилась. Один за другим вылезали из кучи парни. На их огорошенные мокрые лица нельзя было смотреть без смеха. Медленно поднимались они на ноги и, пошатываясь, расходились в разные стороны.
Имей в виду, на случай, если ты сам попадёшь в драку и тебе захочется её прекратить, — холодная вода действует куда лучше, чем деревянная лопата. Запомни это!
На Эмиля парни зла не имели. Буйство, овладевшее ими, прошло, они сами понимали, что на этот раз, пожалуй, и хватит.

Курица, которую крестьянин из Бастефаля приготовил к смерти, когда-то сломала ногу, кость у неё неправильно срослась, и бедняжка сильно хромала. Рядом с Эмилем стоял сынишка хозяев, и он сказал Эмилю:
— Вот дурак, отказывается от хромой Лотты! Она у нас рекордсменка, несёт самые крупные яйца.
И тогда Эмиль громко крикнул:
— Даю двадцать пять эре за хромую Лотту!
Все засмеялись. Все, кроме папы Эмиля. Он подскочил к Эмилю и опять схватил его за шиворот:
— Сколько дурацких дел ты можешь натворить за один день! Будешь сидеть в сарае двойной срок.
Слово что воробей: вылетит — не поймаешь. Эмиль предложил двадцать пять эре, и теперь ему надо было их отдать. Хромая Лотта отныне принадлежала Эмилю, как бы ни относился к этому его папа.
— Теперь у меня целое хозяйство, — сказал Эмиль Альфреду. — Лошадь и курица.
— Да, лошадь и хромая курица, — подтвердил Альфред и рассмеялся.
Эмиль сунул хромую Лотту в ящик и отнёс к остальным покупкам; у дровяного сарая уже лежали насос, лопата для хлебов и обтянутая бархатом шкатулка. Тут же стоял привязанный к столбу Лукас. Эмиль оглядел своё добро и остался доволен.

Но Эмиль приехал сюда не баловаться, а дела делать, и денег у него было столько, что просто голова кружилась. Не успев ещё соскочить с Лукаса, он тут же предложил три кроны за колченогую железную кровать, которая ему и даром была не нужна. К счастью, какая-то старушка согласилась отдать за неё четыре кроны, и таким образом Эмиль был спасён.
Но он не унимался, с яростью назначал свои цены на всё подряд и вскоре оказался владельцем трёх предметов: во-первых, шкатулки, обитой выгоревшим бархатом, с крышкой, украшенной маленькими голубыми ракушками; во-вторых, здоровенной деревянной лопаты, которой сажают хлеб в печь; и в-третьих, старого ржавого насоса. Я должна тебе сказать, что никто во всей Лённеберге не дал бы за него и десяти эре, но Эмиль тут же выкрикнул: «Двадцать пять!» — и ему вручили насос. — Караул! — в ужасе завопил Эмиль. — На что он мне!
Но было уже поздно. Хочешь не хочешь, а злополучный насос принадлежал теперь ему.
Подошёл Альфред, потрогал шланг и расхохотался:
— Хозяин насоса Эмиль Свенсон! Поздравляю. Только объясни, на кой тебе эта штука?
— А вдруг нагрянет гроза, ударит молния, загремит гром и начнётся пожар? — ответил Эмиль.
И в тот же миг действительно гроза нагрянула, молния ударила и гром загремел, во всяком случае, так сперва решил Эмиль. Но оказалось, это нагрянул всего лишь его папа, он схватил Эмиля за шиворот и принялся так его трясти, что у него волосы выбились из-под кепки.
— Ах ты, негодник! Совсем от рук отбился! — кричал папа Эмиля.
Он ходил вокруг хлева, приглядывая подходящую корову, когда к нему подлетела запыхавшаяся Лина. — Хозяин, хозяин! — кричала она, еле переводя дух. — Эмиль сюда прискакал, он купил насос!.. Вы ему разрешили?
Ведь папа Эмиля и понятия не имел, что у мальчика завелись свои деньги. Он думал, что это ему придётся платить за то, что сторговал его сын. И потому нечего удивляться, что он побледнел как полотно и даже задрожал всем телом, когда услыхал про насос.
— Пусти, пусти! Я уже заплатил за него! — кричал Эмиль.
В конце концов ему кое-как удалось объяснить разгневанному отцу, что разбогател он, отворяя ворота на дороге у хутора.
Отец обрадовался, что Эмиль проявил такую находчивость и сам заработал несколько крон, но считал, что всё равно не дело тратить их без толку.
— Я не позволю тебе швырять деньги на ветер, — строго сказал он. И потребовал, чтобы Эмиль тут же показал ему всё, что купил.

Вот такие-то ворота преграждали и дорогу, ведущую через Катхульт, но, поверь мне, Эмилю не удалось ещё заработать ни эре, потому что Катхульт был в такой глухомани, что никто туда никогда не ездил ни по каким делам. Один только хутор был за Катхультом, как раз тот самый хутор Бакхорва, где сегодня устраивали торг.
«Значит, всем, кто туда поедет, не миновать наших ворот», — подумал хитрый Эмиль.
За тот час, что Эмиль простоял у изгороди, он заработал ни много ни мало целых пять крон и семьдесят четыре эре. Представляешь? Телеги ехали одна за другой, и Эмиль едва успевал притворить ворота, как их уже надо было снова распахивать. Крестьяне были в тот день в отличном настроении, и к тому же они торопились попасть на торг и были рады, что можно не останавливаться в пути. В благодарность за услугу все кидали Эмилю в кепку монетки — кто две, а кто пять эре. А некоторые даже раскошеливались на блестящую десятиэровую монетку, хотя потом, наверно, простить себе этого не могли.
Только хуторянин из Кроксторна разозлился, когда Эмиль захлопнул ворота перед его гнедой кобылкой.
— Эй, малый, чего затворяешь? — крикнул он.
— А как же я их открою тебе, если сперва не закрою? — удивился Эмиль.
— Да в такой день ворота должны стоять распахнутыми! — ещё пуще разъярился возница.
— Дураков мало! — возразил Эмиль. — Пусть эта рассохшаяся скрипуха хоть раз в жизни мне послужит.
Хозяин Кроксторна замахнулся кнутом и не кинул Эмилю ни эре. Когда все, кто отправился на торг, проехали через Катхульт и стоять у ворот больше не было смысла, Эмиль вскочил на Лукаса и поскакал на хутор Бакхорву таким галопом, что монетки в его кармане зазвенели, забренчали и зазвякали.

Уж кто-кто, а Эмиль умел вырезывать из дерева разные штуки. И он занимался этим даже чаще, чем ему хотелось. Оно и понятно. Вот посиди так часто, как он, в сарае, тоже начнёшь вырезать из чурочек разные забавные фигурки, чтобы не умереть со скуки. Одним словом, за год у него скопилось ни много ни мало — 365 деревянных фигурок, то есть столько, сколько дней в году. А это значит, что он баловался и проказничал весь год напролёт, не зная ни отдыха, ни срока, и зимой, и летом, и осенью, и весной, а я читала подряд все синие тетрадки, исписанные его мамой, и потому совершенно точно могу сказать, чем он занимался в тот или другой день. И когда я тебе об этом расскажу, ты убедишься, что Эмиль не только валял дурака и безобразничал. И если уж начинать о нём рассказывать, то надо быть честной и говорить обо всём, и о его хороших поступках тоже, а не только об его ужасных проделках, которые, к слову сказать, не всегда были такими уж ужасными, а иногда даже вполне безобидными.

Многие тетради измялись, разорвались, но все они сохранились, кроме тех трёх, которые Эмиль попытался отдать своей учительнице. Но, так как она наотрез от них отказалась, Эмиль разобрал эти тетрадки по листочкам, сделал бумажные кораблики, пустил всю флотилию по ручью, и больше их никто никогда не видел.
А учительница никак не могла понять, почему она должна взять у Эмиля какие-то исписанные тетрадки.
— Зачем они мне? Объясни! — допытывалась она.
— Чтобы учить детей не быть на меня похожими, — не задумываясь ответил Эмиль.
Да-да. Эмиль отлично понимал, какой он скверный мальчишка, а если когда-нибудь и забывал, то Лина никогда не упускала случая ему это напомнить.

В этот день на хуторе Катхульт ждали родственников с хутора Ингаторп. Но как Свенсонам принять гостей после пира, который устроил Эмиль старикам и старухам из приюта? В доме хоть шаром покати! Впрочем, свинина с картошкой, да ещё в луковом соусе, — такое блюдо не стыдно подать и самому королю!
Но после отъезда родственников мама всё же написала в заветной синей тетрадке: «Бедный мальчик, он весь день просидел в сарае. Конечно, он очень добрый, но, может быть, он всё-таки чуть-чуть тронутый».
Листок этот был весь в пятнах, словно на него капали слёзы.

— Перестань, Альфред, — произнёс Эмиль с укоризной. — Будь повежливей с Командиршей… Пошли за лестницей!
Они спустили лестницу в волчью яму. Командирша с рёвом выбралась наверх и как полоумная бросилась бежать из Катхульта, только пятки засверкали. Ноги её больше не будет на этом хуторе! Поднявшись на пригорок, она обернулась и закричала:
— Я взяла эту паршивую колбасу, я, да простит меня Бог! Но потом у меня это из головы вылетело… Клянусь, забыла!..
— Вот, вот! — крикнул ей Эмиль. — Забывчивым очень полезно посидеть в волчьей яме — сразу память возвращается! Рыть волчьи ямы совсем не глупая затея!
Всю дорогу до приюта Командирша бежала не останавливаясь. Войдя в дом, она никак не могла отдышаться. Все её подопечные давно уже спали на своих жалких коечках. И больше всего Командирше хотелось, чтобы никто из них сейчас не проснулся. Поэтому она вошла в комнату на цыпочках, крадучись. В жизни она ещё не ходила так бесшумно!
Все старики и старухи были целы и невредимы. Командирша на всякий случай их пересчитала — да, все на своих местах. Но тут она вдруг бросила взгляд на столик у кровати Амалии и обомлела… О ужас!.. Она увидела настоящее привидение… Сомнений быть не могло — привидение, хоть и очень похожее на поросёнка… Ах, каким оно было страшным в лунном свете!..
Пережить столько за один вечер оказалось явно не под силу Командирше — она глубоко вздохнула и как подкошенная рухнула на пол. Так лежала она без чувств, не проявляя никаких признаков жизни, пока не взошло солнце и не заглянуло в окно приюта для бедных и престарелых.

— Эй, Альфред, Ида, идите сюда! — крикнул Эмиль. — Хотите поглядеть на самого жестокого зверя? Ух какой лохматый!
И вот они уже втроём стоят над волчьей ямой и глядят на Командиршу. В серой шерстяной шали она и впрямь похожа на матёрого волка.
— Эмиль, а Эмиль, — тихонько позвала сестрёнка Ида, — а она вправду не оборотень?
— Оборотень и есть! — сказал Эмиль. — Злая старая волчица-оборотень. Из всех волков такие самые злобные…
— Точно, — подхватил Альфред. — Не только самые злобные, но и самые прожорливые.
— Глядите на неё! — сказал Эмиль. — Как отъелась! Поживилась, и будет! Альфред, тащи-ка сюда мой ружарик!
— Да что ты, милый Эмиль! — взвыла Командирша дурным голосом. — Неужто ты меня не узнаёшь?
Она перепугалась до полусмерти, когда Эмиль заговорил о ружарике, ведь ей было невдомёк, что это игрушечное ружьё, которое Альфред выстругал для Эмиля.
— Альфред, может, ты понимаешь язык оборотней? Я не понимаю.
Альфред покачал головой:
— И я не понимаю.
— Да в конце концов, какая разница, что она там лопочет! — воскликнул Эмиль. — Тащи-ка лучше сюда мой ружарик.
Тут Командирша снова как заорёт:
— Это я! Вы что, не видите, что это я?
— Ничего не понимаю!.. Может быть, она спрашивает, не видели ли мы её тётку?
— Тётки не видели, — сказал Альфред.
— Верно, — согласился Эмиль. — И племянницы тоже не видели. Знаешь, если бы мы видели и тётку, и племянницу, наша волчья яма была бы битком набита оборотнями… Давай ружарик, Альфред! Скорей тащи ружарик!
Командирша заревела.
— Вы злые!.. Вы безжалостные!.. — выкрикивала она.
— Я стал её понимать! — сказал Эмиль. — Она говорит, что любит свиную колбасу!
— А кто ж её не любит! — воскликнул Альфред. — Только вот где её взять?
— Да нигде! Не только у нас, но и во всём Смоланде сейчас не найти ни куска, — подхватил Эмиль. — Командирша всё сожрала.
Командирша ревела в голос, она поняла, что Эмиль уже знает, как она поступила со Стулле Йоке и всеми остальными бедняками. Она так горько рыдала, что Эмилю даже на какое-то мгновение стало её жалко. Он же был добрый мальчик. Но Эмиль ясно понимал, что так дело кончиться не может, так они ничего не добьются для бедняков из приюта, и он сказал:
— Посмотри-ка, Альфред, получше. Тебе не кажется, что этот оборотень чем-то похож на Командиршу из приюта?
— Маленько смахивает, — согласился Альфред. — Только Командирша хуже всех самых мерзких оборотней Смоланда, вместе взятых.
— Ага! — воскликнул Эмиль. — Все оборотни просто овечки по сравнению с нею! Вот уж жадина так жадина! Да она за кусок удавится. Никому макового зёрнышка не даст! А всё-таки интересно, кто же тогда унёс из шкафа кусок колбасы?
— Я! — завопила Командирша. — Я унесла!.. Вытащите меня отсюда, и я во всём признаюсь!
Альфред и Эмиль весело переглянулись.
— Эй, Альфред, у тебя что, глаз нет? — спросил Эмиль. — Разве ты не видишь, что это никакой не оборотень, а самая настоящая Командирша?
— И то правда! — Альфред даже руками всплеснул. — Да как же это мы, чёрт возьми, так обознались?

Он заметил, что на Хультсфредском поле можно зарабатывать деньги самым удивительным образом. Значит, и ему нечего теряться. Огонь и шпаги он глотать не умеет, бороды у него нет… Что бы такое ему сделать?
Он стоял и думал. И тут взгляд его упал на слепого старика, который сидел на ящике и пел печальные песни. Старик положил шапку прямо на землю, и добрые люди кидали туда мелкие монетки.
«Вот это и я могу, — подумал Эмиль. — К счастью, у меня есть кепарик».
Он положил свою кепку на землю и громко запел: «Мой конь ускакал…»
Вокруг него тут же собралась толпа.
— Ах, какой чудный мальчик! — говорили люди.
В те далёкие времена было много бедных детей, которым нечего было есть. Поэтому какая-то сердобольная женщина подошла к Эмилю и спросила:
— Тебе сегодня нечего есть, дружок?
— У меня было только сено, — чистосердечно ответил Эмиль.
Все присутствующие его пожалели, а крестьянин из Вена даже прослезился, глядя на бедного одинокого мальчика, который стоял в толпе и пел.
Все бросали в кепарик Эмиля двухэровые и пятиэровые монетки. А кто и десятиэровые. Плачущий крестьянин из Вена тоже достал два эре из кармана брюк, но вовремя одумался, сунул деньги обратно в карман и сказал Эмилю:
— Пойдём со мной к моей телеге, я дам тебе ещё сена.
Но Эмиль был теперь богат, его кепка была полна монеток. Он подошёл к первой попавшейся палатке и купил себе гору бутербродов, булочек и пряников. И ещё стакан сока. А когда со всем этим справился, то сорок два раза прокатился на карусели. Он никогда не катался на карусели и даже не подозревал, что на свете есть такая замечательная штука.

— Что случилось, малыш? Ты потерялся? Ищешь маму и папу?
Ничего более глупого Эмиль давно уже не слыхал.
— Вовсе я не потерялся, — огрызнулся он. — Я ведь здесь. А уж если кто потерялся, то скорее мама и папа.
И Эмиль был прав. Мама говорила, что дети могут потеряться в Хультсфреде во время военных учений. Но теперь она сама оказалась вместе с папой Эмиля и Линой в такой чудовищной толчее, что невозможно было сдвинуться с места. А значит, они всё равно что потерялись.
Они, конечно, сразу сообразили: мальчик на старой кобыле с кепариком на голове и ружариком в руке не кто иной, как их Эмиль. И папа Эмиля сказал:
— Придётся Эмилю вырезать ещё одного деревянного человечка.
— Конечно, — согласилась мама. — Но как нам до него добраться?
И в самом деле, как добраться? Если тебе когда-нибудь случалось бывать на таком вот военном празднике, как в Хультсфреде, ты знаешь, какое там столпотворение. Как только солдаты кончили упражняться и куда-то строем ушли, всё огромное поле вмиг заполнилось толпой. Давка была такая, что самого себя потеряешь, а уж Эмиля не найдёшь и подавно. Добраться до него пытались не только папа и мама, но и Альфред. Теперь он был свободен и хотел повеселиться вместе с Эмилем. Но куда там! Почти все проталкивались в толпе и кого-то искали. Альфред искал Эмиля, Эмиль — Альфреда, мама Эмиля искала Эмиля, Лина — Альфреда, а папа Эмиля искал маму, потому что она и в самом деле потерялась, и папа битых два часа провёл в поисках, пока случайно на неё не наткнулся. Но Эмиля так никто и не нашёл, и он никого не нашёл. И тогда он понял, что придётся ему веселиться в одиночку, а то он вообще всё пропустит.

Не теряя времени попусту, они сели в бричку и тронулись в обратный путь.
Теперь Эмиль был всем очень доволен: он опять сидел на заднем сиденье, но в кулаке у него была зажата монетка в пять эре, на голове красовалась не супница, а синенький кепарик, и глядел он на что хотел — на детей, на собак, на коров, на деревья у обочины дороги. Если бы Эмиль был самым обыкновенным мальчиком, с ним бы в этот день уже больше ничего не случилось, но в том-то и штука, что он не был обыкновенным. Вот послушай, что он ещё натворил. Чтоб не потерять монетку, он сунул её за щеку. И в тот самый миг, когда они проезжали мимо хутора, который Эмиль прозвал Поросячьим, до папы с мамой донёсся какой-то странный звук. Это Эмиль проглотил монетку.
— Ой! — воскликнул Эмиль. — До чего она быстро проскочила!
Мама Эмиля снова заволновалась:
— Дорогой, как нам вынуть из мальчика эту монету? Придётся вернуться к доктору.
— Хорошо ты считаешь, нечего сказать! — проворчал папа Эмиля. — Выходит, мы заплатим доктору пять крон, чтобы добыть пять эре. Что у тебя было по арифметике, когда ты ходила в школу?
Эмиль ничуть не огорчился. Он похлопал себя по животу и сказал:
— Я теперь сам стал свиньёй-копилкой. У меня в пузе пятиэровые монетки будут в такой же сохранности, как в свинке.

Вдруг мама Эмиля выдвинула ящик стола, достала письмо доктора и снова стала читать его вслух.
«Пусть они ещё раз его услышат», — решила она.
Все разом перестали жевать и принялись внимательно слушать. За столом воцарилась полная тишина, потому что доктор написал замечательное письмо.
— И всё это про тебя, Эмиль!
Эмиль сидел красный от смущения и не знал, куда деваться. Ведь все глядели на него с обожанием, а он терпеть не мог, когда так глядят, и печально отвернулся к окну. За окном тоже ничего утешительного не было, снова повалил снег, и уж кто-кто, а Эмиль точно знал, кому придётся завтра его разгребать. В конце концов он взял себе ещё кусок колбасы и принялся вяло есть. Он сидел потупившись, лишь время от времени вскидывая глаза, но тут же снова опускал их, потому что взгляды всех по-прежнему были устремлены на него. Во всяком случае, мама глядела на него с улыбкой — ей, видно, было очень приятно разглядывать своего любимого мальчика. Да он, к слову сказать, и вправду выглядел на редкость привлекательно: румяные щёки, ясные голубые глаза и копна спутанных волос цвета спелой пшеницы — ни дать ни взять ангелочек с рождественской открытки, а кроме того, доктор писал, что она должна гордиться таким сыном. И мама гордилась.
— Странно, — произнесла она вдруг. — Всякий раз, когда я гляжу на Эмиля, я спрашиваю себя: ну неужели из него не вырастет какой-нибудь большой человек?
— А что значит большой? — спросил Эмиль, с сомнением поморщившись. — Кто они такие, большие люди?
— Ну, я не знаю… — ответила мама. — Например, председатель сельской управы или что-нибудь в этом роде…
Тут Лина прямо прыснула от смеха:
— Представляю себе этого председателя сельской управы, который только и знает, что озорничать!
Но мама строго посмотрела на неё, ни слова не сказала и жестом предложила всем взять ещё по куску колбасы.
Эмиль потянулся за колбасой, взял кусок и стал его посыпать мороженой брусникой, а сам в это время думал о маминых словах насчёт большого человека и решил, что совсем неплохо стать когда-нибудь председателем сельской управы. А вдруг так оно и будет!
А потом он стал думать о словах Лины насчёт того, что он будет озорным председателем сельской управы… Интересно, какие проказы тогда можно будет придумать? Эмиль налил стакан молока и стал медленно пить, ломая себе голову над тем, что может выкинуть председатель сельской управы. Да разве за минуту это выдумаешь? Он снова поднёс стакан к губам, и тут ему вдруг что-то пришло на ум, что-то настолько смешное, что он громко фыркнул, и молоко фонтаном брызнуло во все стороны, обдав папу с головы до ног. Папа хотел было рассердиться, но не рассердился, ведь неловко ругать мальчика, о котором сам доктор отзывается так уважительно, тем более что мальчик этот и вправду совершил вполне благородный поступок! Папа Эмиля стёр с брюк молочные брызги и пробормотал мрачно:
— Заметно, что ты вернулся домой!..
— Не надо так говорить, — укоризненно сказала мама.
И папа не стал продолжать, а, наоборот, пустился в рассуждения о будущем своего сына.
— По-честному, я не думаю, что Эмиль станет когда-нибудь председателем сельской управы… Но он парень что надо, и, если он будет жив-здоров, из него выйдет толк, это уж как пить дать!
Мама согласно кивнула.
— Сказать вам, как всё будет? — сказала вдруг сестрёнка Ида. — Как Эмиль захочет, так и будет!
Эмиль улыбнулся.
— Поживём — увидим! — сказал он. — Поживём — увидим!..
Настала ночь. Все легли в свои постели и заснули. Тихо спал хутор Катхульт. Спала Лённеберга. Спал весь округ Смоланд. Спи спокойно и ты и не бойся, доктор не взял у Эмиля ни Лукаса, ни Свинушка.

Когда Эмиль и Ида вернулись с поля, мама сказала:
— Эмиль, вынеси ведро на помойку и присыпь вишни землёй.
Эмиля, как ты знаешь, никогда ни о чём не надо было просить дважды. Он тотчас схватил ведро и вышел с ним во двор. Помойка была за хлевом, а в хлеву томился Свинушок — он не знал, чем бы ему заняться. Когда Свинушок сквозь щель увидел Эмиля, он радостно заверещал, чтобы Эмиль понял, что он тоже хочет выйти на волю.
— Что ж, это можно, — сказал Эмиль и поставил ведро с вишнями на землю.
Он раскрыл калитку загона, Свинушок, захлёбываясь от ликующего хрюканья, выскочил во двор и сразу опустил свой пятачок в ведро с вишнями — он подумал, что Эмиль принёс ему гостинец. И тут только Эмиль удивился тому, что мама дала ему такое чудно?е поручение: закопать вишни на помойке! В самом деле, это было очень странно. В Катхульте никогда не выкидывали ничего, что могло пойти на корм скотине. А эти вишни выглядели очень аппетитно. Свинушок успел уже их отведать и явно был доволен. Эмиль решил, что мама велела выбросить вишни на помойку, чтобы они не попались на глаза папе, который должен был скоро вернуться с поля.
«Тогда пусть их лучше съест Свинушок, — подумал Эмиль. — Он ведь так любит вишни».
Поросёнок пожирал эти вишни с такой жадностью, что было ясно — они пришлись ему по вкусу. Свинушок так усердствовал, что вымазался до ушей. Чтобы ему удобнее было уплетать, Эмиль высыпал остаток вишен прямо на землю. Прибежал петух — он тоже хотел попировать. Свинушок сперва злобно глянул на него, потом, видно, решил не жадничать и позволил петуху клевать вишни, сколько его душе угодно. Но тут подоспели куры во главе с хромой Лоттой, посмотреть, чем это лакомится петух. Правда, отведать вишен ни одной из них так и не удалось, потому что и Свинушок, и петух их тут же прогнали. И куры поняли, что такими замечательными ягодами эти двое ни с кем не намерены делиться.

Никто не мог сравниться с мамой Эмиля в искусстве варить варенье, делать сиропы и вообще заготовлять на зиму всё, что растёт в лесу и в саду. Она собирала огромные корзины брусники, черники и малины; варила яблочный мармелад, повидло из крыжовника, джем из груш с имбирём, сироп из смородины, не говоря уже о том, что сушила фрукты для компотов, чтобы хватило на всю зиму. Яблоки, груши и вишни она сушила в большой печке на кухне, а потом пересыпала в белые холщовые мешки и подвешивала в кладовой под потолком. Да, поглядеть на такую кладовую было одно удовольствие.
В самый разгар сбора вишен на хутор Катхульт приехала в гости фру Петрель из Виммербю, и мама Эмиля посетовала, что такой урожай: ума она не приложит, куда девать столько вишен…
— Я думаю, Альма, вам надо делать вишнёвку, — сказала в ответ фру Петрель.
— Нет уж, увольте, — решительно заявила мама Эмиля.
Мама Эмиля и слышать не хотела о вишнёвке. На хуторе Катхульт жили одни трезвенники. Папа Эмиля никогда не пил ничего спиртного, даже пива в рот не брал, не считая, конечно, тех случаев, когда его угощали на ярмарке или торге. Тут уж ничего не попишешь. Разве он может возразить, если кому-нибудь захотелось во что бы то ни стало распить с ним бутылочку, а то и две пива! Он сразу сосчитывал, что две бутылки пива стоят тридцать эре, а тридцать эре грех бросать на ветер. Так что в таких случаях ему ничего не оставалось, как сидеть и пить, хочется ли ему того или нет. Но вишнёвки он и не пригубит, это мама Эмиля прекрасно понимала и заверила в этом свою гостью. Но фру Петрель возразила, что если на хуторе Катхульт и в самом деле никто не пьёт вина, то всё же есть немало людей, которые при случае не откажутся от стаканчика. Вот она сама, к примеру, охотно запаслась бы двумя-тремя бутылками вишнёвки и не понимает, почему бы маме Эмиля не поставить в дальнем углу погреба, втайне от всех, чан с вишнями, чтобы они перебродили.

Но так уж был устроен Эмиль, что не умел он идти по дороге, обязательно сворачивал в сторону, если было на что поглядеть, а сестрёнка Ида не отставала от брата ни на шаг. Эмиль сделал небольшой крюк, чтобы зайти на болотце, где всегда было полным-полно лягушек. И он тут же поймал лягушку. Ему захотелось изучить её получше, и он решил, что лягушке полезно переменить обстановку, нечего ей весь день сидеть в болоте. Поэтому он сунул её в корзинку с едой и прикрыл крышкой, чтобы она не удрала.
— А больше мне некуда её девать, — объяснил Эмиль Иде, когда она выразила сомнение, можно ли сажать лягушку в корзинку с едой. — Ты же сама знаешь, карманы штанов у меня дырявые. Да что тут худого? Она посидит там немножко, а потом мы её отпустим, и она вернётся в своё родное болото. Так решил Эмиль — ведь он был очень смышлёный мальчишка.
На поле папа Эмиля и Альфред жали пшеницу, а за ними следом шли Лина и Крёсе-Майя, сгребали в кучки колосья и вязали снопы. Так в старину убирали хлеб.
Когда наконец появились Эмиль и сестрёнка Ида, папа не только не приветствовал их, как приветствуют вестников радости, а, наоборот, тут же их выругал за то, что они пришли так поздно. А пришли они как раз в ту минуту, когда надо было завтракать.
— Как приятно будет выпить сейчас глоток горячего, — сказал Альфред, чтобы разрядить обстановку и настроить папу Эмиля на весёлый лад.
И в самом деле, если тебе довелось побывать в тёплый августовский день на полевых работах, ты можешь себе представить, как приятно отдохнуть часок посреди дня, посидеть всем вместе на пригорке, поболтать о том о сём, да ещё при этом пить кофе и есть хлеб с маслом. Но папа Эмиля уже и без того был не в духе, а когда он придвинул к себе корзинку и открыл крышку, то произошло нечто ужасное: лягушка выскочила из корзинки и прыгнула ему прямо на грудь — он так разгорячился во время работы, что расстегнул рубаху чуть ли не до пояса. А у лягушки лапки холодные, и это почему-то не понравилось папе Эмиля. От неожиданности и отвращения он взмахнул руками и… опрокинул кофейник. Правда, Эмиль его ловко подхватил, и вылился не весь кофе. А лягушка с перепугу забралась к папе в штаны. Как только он это почувствовал, он совсем озверел и стал размахивать руками и ногами, чтобы вытрясти её через штанину, но тут, как назло, кофейник снова оказался рядом. Он пнул его ногой и, конечно, опять опрокинул. И если бы Эмиль во второй раз не подхватил его так же ловко, как в первый, им пришлось бы жевать хлеб всухомятку, а это уж совсем грустно.