Цитаты из книги Пушкин

Особенно смешил всех своими рассказами Гоголь, когда ему удавалось побороть присущую ему застенчивость. У него был целый цикл рассказов о нежинском лицее, где он учился.
– Был у нас один такой профессор, грек, – рассказывал он. – Греческому языку учил он нас по Гомеру. Откроет бывало «Иллиаду» или там «Одиссею» и читает себе вслух по-гречески. Мы естественно ничего не понимаем, а он читает, читает, потом остановится, закроет глаза от удовольствия, пощелкает языком, «чудесно!» скажет с сильнейшим греческим выговором и пойдет шпарить дальше. Читает он нам так однажды, читает и вдруг переводит: «И положили животики свои на ножики». Хохот в классе, разумеется, поднялся страшный, а он нам и говорит: «Это по-русски это смешно, а по-гречески очень жалко»…
– Прелесть какая! – хохотал Пушкин. – Наташа, ты только послушай.

– Эта свадьба влетела ему в копеечку, – говорил Нащокин Баратынскому. – Чистыми выложил теще на приданое одиннадцать тысяч, не говоря там обо всем остальном.
– Что делать, – объяснил Вяземский, – первый романтический поэт России и должен был жениться на первой романтической красавице.
– Да, но, – вмешался Давыдов, – когда эта романтическая красавица одалживает на балу туфли у своей приятельницы, чтобы протанцевать с романтическим поэтом, а у романтического поэта нет приличного фрака, в котором он мог бы венчаться, то поневоле задумаешься, как собирается дальше жить эта романтическая пара и чем они будут кормить своих, разумеется, не менее романтических детей, которые не замедлят народиться.
– Денис, старый холостяк, признайся, ты просто ревнуешь Пушкина к его невесте?

– Главное, разумеется, диета и правильная жизнь. Вы по какой системе лечитесь?
– Я? По системе скакания на перекладных. То же и вам советую. Если вы чем больны, так гипохондрией. А начнете подпрыгивать да биться с передка на задок, у вас от этого противоположного движения пройдут вертижи.
– Гипохондрия-то у меня прошла, у меня… – протянул Чаадаев и вдруг всмотрелся в гостя. Он опять засмеялся.
– Все это глупости, любезный Грибоедов, я вас мучаю такими мизерами, что, право, смешно и глупо. Вы откуда и куда?
– Я? – удивился слегка Грибоедов. – Я из Персии и везу в Петербург Туркменчайский мир.
– Какой это мир? – легко спросил Чаадаев.
– Мир? Но Туркменчайский же. Неужели вы о нем не слыхали?
– Нет, я ведь никого не принимаю, только аббе Бараль ко мне иногда заходит. Газет я не читаю.
– Вы, чего доброго, не знаете, пожалуй, что у нас война с Персией? – спросил чем-то недовольный Грибоедов.
– Но ведь у нас, кажется, война с Турцией, – сказал равнодушно Чаадаев.
Грибоедов посмотрел на него серьезно:
– Это начинается с Турцией, а была с Персией, Петр Яковлевич.
– Мой дорогой друг, – сказал Чаадаев, с сожалением глядя на Грибоедова, – вы, как то свойственно и всякому человеку, полагаете самым важным то, что вам ближе. Вы ошибаетесь. Не в войнах, конечно, теперь дело. Война в наш век – игрушка дураков. Присоединят колонию, присоединят другую – что за глупое самолюбие пространства! Еще тысяча верст! Нам и своих девать некуда.
Грибоедов медленно краснел.

– У нас ценится не человек, а место, которое он занимает, – подполковник глядел на Пушкина. – Люди, занимающие достойные, важные места в государстве, похожи на актеров, играющих роль господ в спектакле. Актеры, исполняющие роль слуг, может, и даровитее и умнее, но в пьесе они слуги. Но все это только пока идет спектакль.
Молча выпили. Офицер, вдруг спохватившись, вытянулся.
– Простите, подполковник, я не представился. Поручик Николай Алексеев.
– Пестель Павел Иванович, – наклонил голову подполковник и обернулся к Пушкину: – Еще раз – прощайте. Надеюсь встретить.
– Я уверен, – быстро ответил Пушкин. – Мы встретимся. Обязательно.