Угода

Гаррет лучший на свете, и я всегда знала это. И не потому, что он умный, и страстный, и веселый, и ласковый. Просто с ним я чувствую себя живой. Да, мы ссоримся, и, естественно, его самоуверенность иногда сводит меня с ума, но когда я с ним, я могу полностью отбросить свои страхи и не бояться, что кто-то причинит мне боль. А все потому, что Гаррет Грехэм всегда будет рядом, чтобы любить и защищать меня.

Любая девчонка в колледже отрезала бы себе руку, лишь бы мне помочь. А эта? Бежит прочь, словно я попросил ее убить кошку, чтобы принести жертву сатане.

Несмотря на то что думают окружающие, я совсем не тупой качок. Хотя пусть думают, я не против.

Я редко кого жалею. Сочувствия мне не жалко, я раздаю его направо и налево. А вот моей жалости достойны только те, кому я искренне сопереживаю.

Большинство популярных студентов – и правда дебилы.

Лучший способ избавиться от плохого воспоминания - заменить его хорошим.

Изнасилование. Это одно из немногих слов в родном языке, от которого переворачивается все нутро. От него возникают такие же ощущения, как при мощном ударе в лицо, или когда тебе на голову выливают ведро ледяной воды. Оно уродливо и вносит страшный разлад в жизнь.

Люди всегда желают именно то, чего не могут заполучить.

Я знаю, каково это – ненавидеть человека так, что бежишь прочь, лишь бы не видеть его рожу. Потому что в противном случае ты не знаешь, что будет. Не знаешь, на что ты способен.

После сегодняшней тренировки тренер отвел меня в
сторону и прочитал десятиминутную лекцию о важности среднего балла. Хотя «лекция» — это мягко сказано. На самом деле он выдал следующее: «Получи нормальный средний балл, или я засуну тебе ногу в задницу по самые гланды, и ты еще долго будешь чувствовать вкус ваксы».
Я, умник такой, спросил, неужели кто-то еще; польваксой для обуви, и он ответил заковыристым и витиеватым ругательством и вихрем умчался прочь.

Я смеюсь. А Гаррет вдруг набрасывается на меня, как горный лев.
— Боже ты мой! Это был смех? Я не знал, что ты умеешь смеяться. Ну, еще раз, чтобы я успел заснять.
— Да я смеюсь постоянно. - Я делаю многозначительную паузу. — Правда, в основном над тобой.

Я не ждал появление Ханны в своей жизни. Иногда бывает, что ты случайно встречаешь человека, а потом пытаешься понять, как ты все это время жил без него. Как ты проводил дни, тусовался с друзьями и зависал с телками, если в твоей жизни не было такого важного человека.
(с) Гаррет

Честное слово, стоит спросить кого-то о его татуировке, как тут же начинается рассказ о том, будто она означает «храбрость» по-тайваньски или ещё что-нибудь, хотя мы оба знаем, что это, скорее всего, значит «картошка», или «башмак», или «тупое состояние алкогольного опьянения». Или тебе споют песню о том, как много-много лет назад этот человек достиг самого дна, но выбрался на поверхность и поэтому решил вытатуировать на спине восстающего из пепла феникса.

— Ты принимаешь гормон роста? – Я быстро вытаскиваю руку и тут же начинаю нервничать. – Такое огромное чудище просто не поместится во мне!

Гаррет вдруг утыкается головой в согнутый локоть, и по его телу проходит дрожь. Сначала я решаю, что он взбешен. Или, возможно, плачет. Проходит несколько секунд, прежде чем я соображаю: он смеется.

Нет, неправильно – он бьется в истерическом хохоте.

Кроме того, мы слишком много ссоримся.
– Мы не ссоримся. Мы спорим.
– Это одно и то же.
Он закатывает глаза.
– Нет, не одно и то же. Спорить можно весело и в хорошем настроении. А ссориться…
– О господи, мы ссоримся даже из-за того, как ссориться!

– Ты не возражаешь, если я быстро переоденусь? – смущенно спрашиваю я. – У меня в сумке нормальная одежда.
Он плюхнулся на край гигантской кровати и откинулся, опираясь на локти.
– Давай начинай. А я буду наслаждаться шоу.
Я стискиваю челюсти.
– Я имела в виду, в ванной.
– Тогда неинтересно.
– А никто и не говорил, что будет интересно, – парирую я сквозь зубы.

Когда все настолько хорошо, неизбежно случается что-то плохое.

Дело даже не в том, что я не доверяю друзьям. Доверяю, но когда у тебя уже есть печальный опыт, когда ты уже успел разочаровываться в человеке, которому, как считается, должен был доверять всю свою жизнь, желание давать людям оружие против себя сразу пропадает.