Игра слов

Любой анализ художественного текста похож на попытку прикрыть осьминога салфеткой.

Нет на свете ничего интереснее, чем узнавать новое, говорят ученые. Нет ничего прекрасней, чем создавать новое, возражают художники. Мы, переводчики, скромно стоим в сторонке и помалкиваем - но нам удаётся и узнавать, и создавать, пускай немножко.

Войдя в комнату и увидев на полу труп с перерезанным горлом, русский никогда не воскликнет: "О нет!"; в английском же "Oh no!"  сквозит характерное для носителей этого языка активное отношение к миру, как бы стремление сделать бывшее небывшим (и наивная вера в то, что это возможно).

Нам, переводчикам, всю жизнь поющим арии и куплеты с чужого голоса, пестовать свою оригинальность не положено. Свой голос мы должны искать только ради того, чтобы уметь его заглушить.

Вся история русской художественной литературы укладывается примерно в три столетия; англоязычная существует гораздо дольше (не говоря уже о том, что она гораздо разнообразней). Поэтому для создания нужного впечатления переводчику лучше взять за образец отечественную прозу более поздней эпохи, чем та, которой принадлежит оригинал. /IV. В поисках стиля. Архаизация/

Представим, что синхронист начнет упираться: этот клиент слишком глупый, у меня язык не поворачивается за ним повторять.

Нет на свете ничего интересней, чем узнавать новое, говорят ученые. Нет ничего прекрасней, чем создавать новое, возражают художники.

Слово, как известно, не воробей: вылетит – не отредактируешь.

Когда на меня в детстве нападала икота, мама приносила ключ от черного хода и, оттянув воротник моей рубашки, бросала мне за шиворот холодный металл.

Текст, вернувшийся от корректора с большим количеством исправлений, неизбежно будет звучать по-новому, и эта перемена звучания может оказаться роковой: исправить две-три фальшивые нотки на одной из многих рядовых репетиций не так уж трудно, но если на генеральной репетиции обнаруживается, что весь оркестр играет вразброд, у дирижера остается единственный выход — отменить концерт.

Синтаксис тесно связан с образом мыслей носителя языка – фактически он и есть этот образ мыслей. Именно различия в синтаксисе наших языков служат отражением наших различий в отношении к миру.

Переводчики получаются из читателей, что очень логично, поскольку, как мы убедимся позже, переводчик в одной из его ипостасей – это самый неравнодушный, самый вдумчивый и в то же время самый доброжелательный читатель на свете.

В разное время приходилось сравнивать профессию переводчика с другими, а именно:
...
хирурга – не потому, что такой смелый и ловкий, а потому, что можешь зарезать автора, если руки дрожат

А я прочел у Стругацких “мы переехали через мост”, и уже три дня думаю…

Novella – вот вам еще один “ложный друг переводчика”, – пожалуй, не заслуживает отдельного обсуждения, потому что и у нас, и у них определяется как неведома зверушка – ни то ни се, уже не рассказ, но еще и не роман.

Каждая запятая – это маленькая кочка, на которой подпрыгивает читатель.

Именно стихи показывают, на что вообще способен язык и люди, которые им пользуются.

Фраза, подобно клетке многоклеточного организма, способна вместить в себя весь генетический код книги.

Фраза похожа на молекулу: это маленькая частица вещества, из которого состоит книга, и частица эта нередко обладает многими его свойствами.

Разница между литературой и жизнью состоит в том, что в жизни мы все (ну, или почти все) носим маски, за которыми с большим или меньшим успехом прячем свое настоящее лицо, а за написанным тобой текстом, особенно художественным, спрятаться очень трудно. Если ты пессимист, это станет ясно почти сразу, если чужие беды вызывают у тебя саркастическую усмешку, ты ее не скроешь, а если тебе вздумается кривить душой, проницательный читатель непременно тебя раскусит.